900 страшных дней:
воспоминания знаменитых блокадников

ОЛЬГА АНДРЕЕВА: "Из нашей фронтовой бригады до Победы не дожил почти никто..."

410 страшных дней семья Андреевых прожила в той самой квартире, где Ольга Давыдовна живет и сейчас. Ее отец, профессор Давыд Константинович, создал во время войны специальную химическую лабораторию для облагораживания непригодных в пищу продуктов, разработал витаминные каши и принимал участие в создании бутылок с горючей смесью для подрыва немецких танков; его жена помогала тушить зажигательные бомбы и поддерживать город в чистоте; дочь Ольга, студентка 4-го курса Консерватории, в составе фронтовой бригады пела для бойцов, защищавших город, а ее муж ушел на фронт в числе первых. Профессор Андреев дошел до крайней степени истощения, и его с семьей эвакуировали в Ташкент. Ольга вернулась в Ленинград только в июле 1944-го, когда Театр оперетты возобновил работу. Ольга Давыдовна поет до сих пор, и, возможно, даже в вашей домашней фонотеке есть пластинки с записью ее прекрасного голоса.

"Самое страшное в эти страшные дни было то, что моей дочери было всего девять месяцев. Начались бомбежки, все тряслось, стекла выпали, отопление не работало, освещения не было. Так и жили при лучинках.

В Консерватории у нас был энергичный товарищ Дима Круценко, виртуоз-балалаечник, он и договаривался о концертах. Чаще всего мы ходили пешком, а когда выезжали далеко, например, к Пулковским высотам, на передовую, нас возили на грузовике, который, пока было тепло, служил нам сценой. Приходилось петь в землянках, в блиндажах. Бывало, не успеешь допеть, как начинается обстрел. Не понимаешь, с какой стороны стреляют и куда попадет снаряд, валишься прямо на землю, и однажды осколок снаряда прошил мне валенок и ногу до крови; я встала и подумала: как хорошо, что не в голову. Страшно не было: видно такой у меня характер, да молодость... Я, как человек религиозный, всегда верила, что есть что-то выше нас, то, что нас бережет и спасает. Так, через два месяца после того, как мы уехали в Ташкент, в наш дом попал дальнобойный снаряд и прошел именно в том месте, где стояла кровать, на которой спали мои родители и дочка. Он оказался незаряженным и лег в подвале, а так бы он взорвался именно в нашей квартире.

Военные очень хорошо к нам относились, помогали нам жить: накормят да еще, зная, что у меня маленький ребенок, с собой сухарь дадут, кашки, кусочек сахара. На передовых я пела в основном русские и советские песни: "Помню, я еще молодушкой была", "Что ты жадно глядишь на дорогу"... Они жадно принимали все. Конечно, им не хватало чего-то для души: целый день стрельба, смерть... И когда мы появлялись, для них это был большой праздник. У нас были святые идеалы, иные, чем сейчас, духовные ценности. Мы верили в победу, в армию, в народ.

На одном концерте в госпитале моему аккомпаниатору стало плохо - он упал от голода. Его быстро привели в чувство, накормили, но играть он не мог. Мы не растерялись: я села за рояль и стала сама себе аккомпанировать. Но он все равно не выжил: умер месяца через полтора. Дима Круценко был сильно контужен: он не мог уже играть ни на скрипке, ни на балалайке. Из нашей бригады до Победы не дожил почти никто".

МИХАИЛ БОБРОВ: "Люди были героические"

Почетный житель Санкт-Петербурга Михаил Михайлович Бобров, один из тех, кто в числе команды альпинистов (Ольга Фирсова, Александра Пригожева, Алоиз Земба) спасал купола и шпили нашего города.

"22 июня 1941 -го года был профсоюзный комсомольский кросс. На финише мы узнали о начале войны. Все ребята решили на следующий день собраться на митинг на заводе (мы работали тогда на оптико-механическом заводе "Прогресс"). Были среди нас Володя Ухов, будущий мировой рекордсмен по спортивной ходьбе, известный футболист Белов, лыжники братья Москвины. Директор завода сразу же сказал, что на фронт нас не отпустит: все мы на "брони" и находимся почти на военной службе, а если будем рыпаться, то он всех посадит на казарменное положение.

Но мне и нескольким ребятам все-таки удалось уйти в армию добровольцами. Попали мы в разведку штаба северо-западного фронта, побывали в тылу врага... Разведка - дело сложное: саперы открывали нам специальные проходы: готовят в таком случае два-три варианта, потому что тем путем, которым ушел, уже можешь не вернуться. И контрольное время, как в горах, когда ходишь на восхождение - вернусь в такое-то время, вот мой маршрут. И если не вернулся, спасательная группа идет тебя искать по этому маршруту. Здесь что-то аналогичное. Если не смог воспользоваться ни одним из маршрутов, тогда выбирайся сам. Я проработал до конца августа - начала сентября: всего пять забросов, был контужен и попал в госпиталь, где меня и нашел Алоиз.

Мы начали закрывать высотные объекты 14 сентября и работали до середины февраля 42-го года. Сложность была не только в опасной работе на высоте под обстрелом, но и в специфике позолоты: Исаакиевский собор, Петропавловский шпиль, там позолота сделана особым образом - даже если будете красить камуфляжной краской, а затем смывать химикатами, она останется. А позолота Адмиралтейского, Инженерного шпилей сделана тонким сусальным золотом, и вы просто смоете позолоту, поэтому их пришлось чехлить. Сверху, когда работаешь, прекрасно все видно: корабли стоят, вмерзшие в Неву, но отбиваются от нападающих самолетов, бьют все эти орудия; зенитки стоят на Марсовом поле, на Сенатской площади, на бастионах Петропавловской крепости. Дети стоят у станков и гонят снаряды, пожилые люди еле идут, но все равно идут на работу.

Когда руководство принимало нашу работу и узнало о том, что мы получаем карточки иждивенцев - 125 граммов хлеба - нам добавили 250 граммов. Это было здорово. Но все равно Алля и Алоиз погибли, а Оля тяжело заболела. Один я был не в состоянии работать и вернулся на завод, откуда меня и отправили на оборону перевалов Кавказа. А летом 42-го года Оля немного оправилась и собрала вторую бригаду маскировщиков: они реставрировали обветшалые покрытия, а потом и снимали маскировку.

О прорыве блокады я узнал во время боев на Кавказе. Для всех это был большой праздник. Медаль "За оборону Ленинграда" я получил там же".

ВЛАДИМИР ПАШКОВ: "Ничего не случилось, и мы продолжаем спектакль"

В октябре, когда в городе уже стал чувствоваться голод и приближение суровой зимы, в Театр музыкальной комедии на спектакль "Баядера" пришел мальчик, который и не думал, что его жизнь и жизнь Музкомедии впоследствии тесно переплетутся. Сегодня Владимир Пашков - директор Театра музыкальной комедии.

"Нам, подросткам, было некуда деваться, потому что школы не работали. И мы с приятелем решили пойти в театр. Конечно, содержания спектакля мы не поняли, но сама атмосфера (кругом народ) и музыка, которая убаюкивала, очаровывала, произвела на нас такое впечатление, что мы забыли на время, что хотим очень-очень кушать. И мы стали ходить в театр каждый день.

Иногда спектакли приходилось прерывать из-за бомбежек аж до девяти раз. Бомбоубежища в театре не было, поэтому и актерам, и зрителям приходилось бежать в Филармонию, находящуюся по соседству. В один из ночных налетов снаряд попал в здание театра и повредил "Розовое фойе" - спектакли пришлось прекратить. Но без оперетт Ленинград жить не мог. Спустя месяц, 25 декабря, в пустовавшем до этого помещении Ленинградского Академического театра драмы им. А.С. Пушкина артисты справили новоселье спектаклем "Черное домино".

Утром репетировали, вечером играли спектакль - все, как в мирное время, только работать приходилось в нечеловеческих условиях: электричество поступало с перебоями, так что иногда репетировали при керосиновых лампах, а температура в зимние месяцы в зале опускалась иногда до минус восьми градусов. Но никто не сетовал, работали до последнего в переносном и прямом смысле: в конце декабря 1941-го года от голода прямо на сцене умерли в спектакле "Три мушкетера" Федор Абрамов, а в третьем акте "Баядеры" Николай Засимович; бюллетень неявившегося артиста, как правило, тоже означал смерть. Блокадная труппа театра насчитывала 291 человека, из которых 56 умерли от голода и 8 погибло на фронте.

Но театр существовал и создавались новые спектакли. С шести утра выстраивались очереди за билетами, с рук их можно было приобрести только в обмен на дневную порцию хлеба. Известно, что в блокадные дни театр посетил 1 миллион 300 тысяч зрителей.

В это же время я поступил в театр на должность старшего водопроводчика, и вся отопительная, водопроводная система, вся канализация оказалась в моих руках. У меня был напарник Гена, такой же подросток, как и я. Сперва мы топили котел - местное паровое отопление - чем придется, потому что угля не было: повезет, если найдем дрова, а так в топку отправлялись стулья, шкафы. Но самое страшное было не это: в подвальном помещении, где стоял котел, собирали трупы, прежде чем отправить в морг. Рядом рвались бомбы, один снаряд попал в Екатерининский садик, а театр оставался невредим. Только один раз от разорвавшегося рядом снаряда вылетели стекла, и в зал повалил дым. На сцене шла "Марица", актеры спрятались под диван, зрители притихли. Первым пришел в себя Александр Орлов, названный во время дягилевских сезонов в Париже первым комиком русского балета, дядя Саша, как его любовно звали в театре, вылез из-под дивана и сказал: "Ничего особенного. Мы спектакль продолжаем". И ни один зритель не ушел".

МУЗЕЙ ТРАГИЧЕСКОЙ СУДЬБЫ

В книге отзывов Государственного мемориального музея Обороны и Блокады Ленинграда есть запись, сделанная рукой генерала Эйзенхауэра в августе 1945 года: "Музей обороны Ленинграда является наиболее замечательной военной выставкой из всех виденных мною. Героическая оборона города заслуживает увековечения нашей памяти в вещественном выражении - настоящий музей достойно осуществляет это".

Декабрь сорок третьего года, подходят к концу страшные 900 дней. Но кто знает наверняка, что это конец?! Но все верят. Наряду с военными задачами решаются и бытовые, например: перевод Зоосада на территорию парка Челюскинцев или восстановление силами молодежи культурно-просветительских учреждений и спортивных сооружений. Город живет, и ленинградцы не перестают преподносить сюрпризы врагу, и Военный Совет Ленинградского фронта издает постановление об организации выставки, посвященной героической защите Ленинграда, как дань памяти погибшим и выражение благодарности оставшимся в живых.

27 января 1944 года газета "Ленинградская правда" на первой полосе публикует приказ о полном снятии блокады Ленинграда. Организаторы выставки с удвоенным усердием продолжают работу: было решено собирать именное оружие, с фронта специально отзываются художники и скульпторы. Художник Семанов, участвовавший в боях под Ленинградом, пишет картину "Форсирование реки Невы в районе деревни Марьино", а скульптор Вера Исаева еще в конце 1941 года создает карикатуры на Гитлера "Гитлер на осле" и "Вандал XX века", уже экспонировавшиеся в 1942 году на выставке, организованной Союзом художников. И 30 апреля, в 1044-й день Великой Отечественной войны, состоялось торжественное открытие выставки "Героическая оборона Ленинграда". Соляной городок превратился в настоящий плацдарм, где можно было увидеть весь цвет советской и немецкой техники, созданной людьми для уничтожения друг друга. За первые шесть месяцев выставку, занимавшую 37 залов (40 тыс. кв. м), посетило 220 тысяч человек. Особенно поражал огромный зал здания на Фонтанке, оформлением которого занимался художник Николай Суэтин, он превратился в склад трофейной техники, над которой парил советский самолет. Распоряжением Совета народных комиссаров выставка была преобразована в музей республиканского значения, официальное открытие которого состоялось в годовщину снятия блокады. Судьба музея трагична: в связи с ленинградским делом в марте 1953-го года он был ликвидирован и возрожден лишь в апреле 1989 года.

Copyright © 2001-2003 Ольга Окнер