Любовь и Эрос как явления культуры

Стремительный рост интереса к эротике в нашем обществе удивления не вызывает. Слишком долго эта важнейшая сторона жизни всякого нормального человека находился под бессмысленным цензурным запретом. Беспокойство вызывает другое также понятное явление - пугающий рост вульгарности в нашем обществе. Поднявшаяся волна пошлости в какой-то мере является прямым результатом недавних запретов. Наше общество похоже на перевозбужденного подростка, впервые открывшего для себя "закрытую тему". Действительно, сегодня наблюдается повышенный интерес к тому, что искренне трактуется как эротика: тиражируется техника секса, издаются специальные журналы для мужчин и женщин, демонстрируются фильмы с садо-мазохистскими сюжетами... Русская национальная культура трещит по швам под натиском западных стереотипов. Сексуальная революция, навестившая нас с большим опозданием, как бы эмоционально она не воспринималась частью населения, - движение, несомненно, общегуманное, хотя и не лишенное отрицательных сторон. В общей форме это означает превращение сексуальности из цели в средство. Почему с такой страстностью взялись за пропаганду эротики? Во многом - из чувства противоречия, протеста. Натерпелись - надоело замалчивание этой темы в течение десятилетий. В эротике многие видят не только одно из средств самореализации личности, чуть ли не средство политической борьбы за демократию... От эротики ждут чего-то такого, чего она не может дать, и не берут то, что она дать в состоянии. Не до культуры Эроса тут, Эрос не поддержан Логосом, а, скорее, растворен в Хаосе.

Уместно сразу обозначить фундаментальную разницу между сексуальностью и эротикой. Первая в основном связана с физиологическим поведением человека, вторая относится к области культуры. Обе сферы, конечно, связаны, но уровень сексуальности человеческих сообществ в мире различается незначительно, зато эротика, как элемент культуры, представлена в различных обществах совершенно по-разному, поэтому изучение данных особенностей является одним из важнейших предметов культурологии.

Нельзя говорить об отсутствии эротики в советское время. Еще в начале Октябрьской эпохи первые советские интеллигенты - Луначарский, например, - относились к эротике с некоторым барственно-доброжелательным снисхождением - "Нам нужна здоровая эротика!" В начале ХХ века среди европейских авангардистов в связи с возникшим культом машины развиваются эксцентричные идеи об эротизме механизма - воплощении космической созидательной энергии. Но только в нашей стране эти мотивы приобрели конкретные черты, ведь станок как эротический символ встраивался в общий культ утилитарного. Приведу примеры такой машинной эротики из "пролетарской" поэзии начала века, откуда она перекочует в культуру соцреализма.

Общий тон такой поэзии далек от футуризма, он пронизан самой бульварной сентиментальностью, но применительно к "электромотору в углу". Удивительность таких текстов на фоне европейской культуры - это как раз возникающее в результате этой сентиментальности ощущение извращения нормальной эротики. В середине 20-х вся эта проблематика попала в руки "неистовых ревнителей". "Половая жизнь как неотъемлемая часть прочего боевого арсенала пролетариата" - это не пародия, а, увы, существовавший подход, сформулированный в научной монографии А.Б. Залкинда "Революция и молодежь". Переведя страну на казарменное положение и заняв все свободное время граждан работой, спортом и военно-идеологической подготовкой, они добились тотальной сублимации любовной энергии в коллективных формах. Коллективный эротизм унифицировал характер и красоту советской молодежи, приблизив ликующего рабочего к колхознице, сделав мужеподобными женщин. Скульптура Мухиной "Рабочий и колхозница" - это не только символ трудового союза серпа и молота, но и идеальная, с точки зрения искусства того времени, пара сексуального соответствия. Советским людям было дано два главных объекта сублимированного сексуального влечения: Вождь-Отец и Родина-Мать. Падение культового режима было пережито народом, по крайней мере, той его частью, которая искренне верила революционным догматам, как тяжелая сексуальная травма. Естественным следствием этой травмы стало распространение своеобразного словесного надругательства - в форме анекдотов - над преемниками вождя и над самими свергнутыми идолами. Но, может быть, самый пагубный результат господства извращенной эротической формы - это непривычность наслаждений, неумение создавать и ценить комфорт, предпочтение примитивных удовольствий. Конечно, теперь ситуация в нашем обществе стала гораздо более свободной и то, чем раньше обладали немногие счастливцы ( эротические фильмы, журналы и т.д. ) теперь доступны всем.

Люди, несомненно, любили во все времена, но каждая эпоха цивилизации предавала этим отношениям определенную форму и регулировала их при помощи этикета, традиции, социальных норм, системы ценностей и идеалов, делала тем самым людей элементом культурно-исторической реальности. Для каждой конкретной культуры характерны свой идеал любви, определенные ценности и манера ухаживания. Так древние греки различали 4 вида любви: эрос, филиа, агапэ, сторгэ.
Эрос - это восторженная влюбленность, телесная и духовная страсть, тяга к обладанию любимым человеком. Это страсть больше для себя, чем для другого, в ней много я-центризма. Это как бы страсть по мужскому типу, страсть в ключе пылкого юноши или молодого мужчины. Она бывает и у женщин, но гораздо реже.
Филиа - любовь-дружба, более духовное и более спокойное чувство. По своему психологическому облику она стоит ближе всего к любви ( или влюбленности ) молодой девушки. У греков филиа соединяла не только влюбленных, но и друзей.
Агапэ - альтруистическая, духовная любовь. Она полна жертвенности и самоотречения, построена на снисхождении и прощении. Это любовь не ради себя, а ради другого, в отличие от эроса. По своему облику она похожа на материнскую любовь, полную великодушия и самоотверженности. У греков, особенно, во время эллинизма, агапэ была не только любовным чувством, но и идеалом любви к ближнему.
Сторгэ - любовь-нежность, семейная любовь, полная мягкого внимания к любимому. Она росла из естественной привязанности к родным, напоминала родственные тяготения юношей и девушек.

Но все нынешние ценности ориентированы на одну систему - романтическую любовь. "ХХ век принес стремительную "демократизацию" романтической любви, резкое ускорение того, что с полным основанием можно назвать "революцией чувств", - писал А.Г. Вишневский. - Сегодня романтическая любовь - уже не привилегия избранных, и для миллиона людей она уже не та, что была прежде. Ныне она несравненно сильнее захватывает человека и уже не сводится всего-навсего к эротическому "голосу плоти"" . Принципы романтической любви сложились в среде средневековых рыцарей в южной французской провинции Провансе. Сражать и любить! - вот девиз аристократа, но забота и обожание могли относиться лишь к женщине высшего сословия. Рыцарский идеал не отличался интеллектом, зато он предполагал богатую эмоциональную жизнь вплоть до экзальтации; нельзя забывать и тот факт, что дамой сердца рыцарь выбирал обычно замужнюю дворянку. Нашему воображению сразу рисуется сцена: дама с балкона слушает рыцаря с гитарой и шпагой, поющего ей романсы. Герой здесь не скрывает чувств, а напротив манифестирует их. Современные молодых людей Франции и других романских народов можно по праву считать наследниками этой публичной любви, пылко переживаемой на людях. Виктор Некрасов, проживший свои последние годы в Париже, по словам В. Конецкого, "долго не мог привыкнуть к поцелуям на каждом шагу - в метро. В магазине, на улице остановятся, обнимутся ни с того ни с сего - и взасос...".

Славянская любовная культура также отличается своеобразием. Если в американской акцентируются рациональные, практические соображения ( удовлетворение сексуального влечения необходимо для здоровья, для продолжения рода, для стабильности брака), то в -славянской интимные. Но они, конечно, не лишены эротики, если познакомиться с русским смехоэротическим фольклором.

Не без определенного основания может сложиться впечатление, что русская классическая литература декларирует в сексуальных отношениях тотальное целомудрие, вплоть до аскетизма и антиромантизма. "Пока... человечество живет, - говорит герой Л.Н. Толстого, - перед ним стоит идеал и, разумеется, идеал не кроликов или свиней, чтобы расплодиться как можно больше, и не обезьян или парижан, чтобы как можно утонченнее пользоваться удовольствием половой страсти, а идеал, достигаемый воздержанием и чистотой ". И все же такая позиция - крайность; чаще целомудрие, т.е. высшая нравственная чистота не отождествляется с девственностью. В рамках интимной культуры вступление в сексуальную связь (в том числе лишение девственности ) не ассоциируется с аморальным поведением - просто физические взаимоотношения в любой форме не предназначены для посторонних глаз. Христианский моральный кодекс напротив рассматривает все отношения вне брака как аморальные, супружеская же сексуальность сводится к репродуктивной функции. Отсюда и особая мистическая ценность девственности: "Выдающий замуж свою девицу, - говорил апостол Павел, - поступает хорошо, а не выдающий поступает еще лучше". Только в новое время любовь начинает рассматриваться как индивидуализированное сексуальное влечение, не сводящееся к размножению. Более того, согласно Вл. Соловьеву, половая любовь и деторождения находятся между собой в обратной зависимости: чем сильнее одно, тем слабее другое. Если взять некоторые литературные произведения конца ХIХ века, то в них уже можно увидеть двоякое отношение к любви, к общественной морали и жизненным устоям. Так роман П.Д. Боборыкина "Жертва вечерняя", начавший печататься с января 1868 года, доставил автору "успех скандала". Взгляд на "Жертву вечернюю" как на порнографический роман глубоко уязвил Боборыкина. В своих "Воспоминаниях" он неоднократно доказывал, что "замысел "Жертвы вечерней" не имел ничего общего с порнографической литературой, а содержал в себе горький урок и беспощадное изображение пустоты светской жизни, которая и доводит мою героиню до полного нравственного банкротства". В начале ХХ века, после первой русской революции, во время недолгой отмены тяжелого гнета цензуры в среде интеллигенции сразу стало ощущаться свежее дыхание свободы. Это душевное раскрепощение, освобождение от всяческих запретов породило и массу непривычной литературы, выходящей за рамки недавней благопристойности и религиозной морали. Так в 1916 году в свет выходит переводный сборник под редакцией В. Брюсова. В предисловии он пишет: "В этом сборнике "Эротопегний" соединены переводы тех стихотворений римских поэтов, которые не могут и не должны стать достоянием широких кругов читателей" Вот некоторые из стихотворений, вошедших в сборник:

Одним из таких "вольных" и не очень благопристойных русских авторов был малоизвестный поэт Владимир Орт, печатавшийся в многочисленных журнальчиках и альманахах десятых годов. Вот цитата из его стихотворения "Три любовницы":

Можно тут же провести параллель с одним из самых знаменитых и скандальных романов ХХ века - романом Владимира Набокова "Лолита". Его издание на русском языке разрешили только в 1965 году. Но и на свободном Западе многие критики долгое время считали его безнравственным, всячески преследовали его и запрещали, смущаясь юным возрастом героини. "... "Лолита" вовсе не буксир, тащащий за собой барку морали", - иронизировал сам автор, а в письме к М. Бишопу в марте 1956 года заявлял: "Я спокоен в моей уверенности, что это - серьезное произведение искусства, и что ни один суд не сможет доказать, что она [книга] "порочна и непристойна"..." Через обвинение в порнографии прошли известнейшие романы ХХ века: "Уилисс" считался порнографическим романом в Америке до 40-х годов, до 60-х - "Тропик рака" Генри Миллера. Набоковская "Лолита" один год считалась порнографией, затем стала бестселлером. Пожалуй, маркиз де Сад стал рекордсменом запрещенной литературы, продержавшись в этом качестве около двухсот лет. В 1991 году его поместье в Провансе объявлено национальным памятником, и многие авторитеты французской литературы сейчас заявляют, что ни о какой порнографии применительно к Саду речи быть не может. И все же для большинства людей в силу воспитания, привычек он по-прежнему неприемлем. В эпоху Французской революции с произведений Сада был снят запрет, и они издавались большими тиражами. Когда Наполеон стал строить великую империю - а империя предполагает проповедь высокой морали, - на произведения Сада посыпались репрессии.

В любом обществе всегда имелась и имеется определенная часть людей - малоискушенных, которые искренне убеждены, что искусство должно изображать только прекрасное. А ведь хорошо известно, что изображение некрасивого, даже безобразного с общественной точки зрения всегда было предметом искусства: химеры Нотр-Дама, невероятные композиции Сальвадора Дали или же грустная, удивительная скульптура Родена, название которой говорит само за себя: "Та, которая была прекрасной Омиер"... Да, да! Не Венера Милосская с крутыми бедрами, а увядшая женщина с иссохшими грудями! И это - тот же Роден, автор "Весны" и "Первого поцелуя"... Луи Фердинанд Селин высказался точно и недвусмысленно: "В уродстве столько же возможностей для искусства, сколько в красоте". И вот именно эта контрастность, многомерность, противоречивость человеческой сущности - человеческой, а не идеальной умозрительной ее модели - воистину прекрасна!

Следует отметить, что эротического искусства как универсальной формы вообще не существует; для японца хэиянской эпохи самым эротичным было стихотворение, в котором описывается блеск луны на реке. Главным становится предчувствие того, что стоит за эротическим переживанием, которое человек может достигнуть индивидуально. Эротическое искусство указывает путь к этому переживанию, но никогда не предъявляет его зрителю с порнографической убедительностью. Порнографии в искусстве не существует. Дело не в моральном порицании и отрицании порнографии: это бяка, это не искусство!.. Ведь так можно сказать о чем угодно, о "Данае" Рембрандта... Дело в том, что в отличие от искусства, которое тоже вынуждено подчиняться товарно-рыночным законам, но которое обладает при этом и неким трудноопределимым духовным сверхзначением, порнография - просто товар, и ничего больше, это нечто несомненно отличное от искусства, которое насквозь пронизано именно личностными переживаниями. Различие между порнографией и эротикой нужно искать не в содержательном, а в стилистическом слое художественного произведения, то есть в том слое, который только и значим для определения - произведение искусства перед нами или нет. Обратим внимание, что риск порнографии особенно велик в низкоструктурированных видах искусства - в кино, фотоискусстве, в зрелищах, где художник манипулирует физическими телами или их фотохимическими отпечатками.

Copyright © 1998 Ольга Окнер (Горышина)