Из романа в стихах «Там на Неве дом»

Роман был начат в 1974 и закончен в 1989 году. Затем он затерялся в моей памяти, и сегодня я могу опубликовать лишь то, что помню, заменив недостающее кратким прозаическим комментарием между главами.

(Пятая глава, - по-видимому, из-за ее железобетонных конструкций, - уцелела полностью). Каждая глава состояла из 33 строф. Каждая строфа - из 15 строк.

Сохранившиеся (иногда - частично) строфы соответствуют начальной нумерации.

Из 1-ой главы

Тот город, по которому бродил,

выуживал по строчке из сумбура

и все равно себя не находил, -

знакомая душе клавиатура.

Я мог бы перебрать ее, изволь...

Начнем с двора. Мы тоже из дворян

отечественных и послевоенных.

Хоть нас крестил, как водится, тиран,

но двор был из дворов благословенных,

что явно не входило в общий план

по производству ценностей нетленных.

Повсюду дров намокших штабеля,

коптит, расштукатурясь, кочегарка,

вокруг нее оттаяла земля.

Прогулка. Голове под шапкой жарко.

Снег сладко-липкий. Около нуля.

И дворничиха, старая татарка,

из прачечной несет мешок белья.

Ее сережки вспыхивают ярко,

как вдруг растормошенная зола.

Колодец детства есть колодец слез

артезианских, взятых ниоткуда, -

на снег, на прозябанье дольних лоз,

на ожиданье елочного чуда.

Глаза ли режет яркость этих мест...
Ночная тишь. Скользнул в подъезд иуда.

Из черного и желтого подъезд.

О, двор мой, привыкающий ночами

к каплановскому выводку невест

с какими-то печальными плечами,

с ключицами – навыплачь – два весла,

с огромными – за тюлевым – очами.

Ночная тишь. Проугленная мгла.

И фонари с паучьими лучами,

ползущими по краешку стола.

Как слово «бытие» заострено

в последнем слоге! Словно бы иголка.

В нем «бы» - ушко, открытое окно,

в него продет жасмин, как нитка шелка,

или – суровой ниткою – зима,

(весна слюнявит пальцы втихомолку),

в него слетает осень – бахрома

с периметра хрустального осколка.

Метафора – зарядка для ума.

С житейской стороны в ней мало толка,

но я неравнодушен к ней весьма,

как прочий полк поэтов (ныне – полка,

и интереса к этому нема...

О, с золотым тиснением, как пчелка,

поэта вожделенная тюрьма!)

Декабрьский смеркающийся сад.

В нем воздух лягушачьих перепонок,

в нем дробный переговорень дриад.

Прогулка. Подпоясанный ребенок

рассматривает данный препарат

(из связок лип и мякоти потемок).

В его зрачках колеблем перепад

от вещества извне к своим пустотам

нетронутым, где атомы так спят,

как спится перед тактом целым нотам

(которым снится – что? фруктовый пат;

ибо рояль находится под гнетом

не столько мыслей Черни, сколько ваз...

Позволим мне бессмысленность, чего там...

Тем более, что это не про нас...)

Рояль кормил полуденную лень

засахаренным – с ложечки – вареньем,

на пресыщенье – мерное трень-брень,

как бунинская сыть стихотворенья.

Язык аккордов, труден и коряв,

мусолил заскорузлые коренья

на ниве колосящихся октав.

Клубилась пыль от форточки до пола,

в ней, золотые зерна перебрав,

брела ко сну старуха-баркарола...

Без Моцарта в мозгах – как тяжело...

И марципан в награду – ну и школа...

Как хорошо, что все это прошло

со скоростью дворового футбола,

и – вдребезги оконное стекло!

Благословенье дому. Вопреки

гитабору годов шестидесятых

с медвежьими услугами тайги

и бормотаньем бардов бородатых...

Входных дверей тяжелые крюки,

глухое «кто» хозяев виноватых,

на антресолях пыльные тюки

(здесь пыль седьмой строфы как бы в солдатах),

обои, абажуры, утюги...

(Утюг – один. Ах, строк витиеватых

не удержать. До правды ли строки?

Пристрастие царит в родных пенатах.

Его права куда как велики.

А реализм – достоинство в заплатах,

поэтому и врем про утюги).

Благословенье дому и семье

с тремя детьми, с подпиской на Флобера,

на Мопассана, Шолохова Мэ,

на авторов «Муму» и «Пионера»,

на Пушкина, Толстого, Мериме...

Благополучье в доме офицера...

10.

Зима. Декабрь. Елочный базар.

Игольчатого запаха атака

на граждан, запрудивших тротуар,

уверенных в могуществе дензнака.

Над площадью горит янтарный шар

луны (для Сирано де Бержерака).

А там – людское море, театр, пар,

разъезд распотрошенных шуб, улыбок,

расцветок, что сберег нам антиквар

и бутафор аквариумных рыбок.

Зеленый пыл. Младенчество. Мороз.

Готический базар царапит воздух.

Саней полозья. Шарфа жаркий ворс.

Открыточное небо. Напрочь – в звездах...

Домой, домой, покуда не замерз!

11.

Домой, домой, рождаясь на лету.

Подобинки Иглы Адмиралтейства –

снежинок иглы, целящих в пяту

влекущему домой отцу семейства –

от площади по Кировскому – ель.

Саней полозья. Пыл. Священнодейство.

Благословенье дому. Канитель.

Липучий ствол. Примерка к крестовине.

Не ящик, но сверкающий отель

из елочных игрушек в серпантине

(спроваженные в мягкую постель,

они сидели год на карантине),

и блеск сосулек, скрученных, как трель,

и блеск шаров, как холод в мандарине,

и в этом блеске вспышка буквы «эль»!

12.

Смесь запахов, языческий разгул,

лоснящийся, вареный запах куры,

духовки синезубой жаркий гул

(шарадофил, привет от синекуры),

тарелки студня стынут на окне

и небо передразнивают, дуры.

Наполеон на медленном огне

доходит до известного позора,

чуть подгорев, стать пищей. Клод Моне.

Рассыпчатость Руанского собора.

Вот главное событие – салат,

пока он из разрозненного сора,

но скоро это все соединят, -

тогда под абажур прошу, обжора,

да прихвати на кухне лимонад.

13.

Особенная область – рыба фиш,

ее приготовление – эпоха,

которую не сразу усыпишь.

Ей долго перед этим очень плохо.

Она под жабры вглатывает тишь

все менее пригодную для вдоха.

Уснула. Нет. Все вздрагивает. Ишь,

слезливые глаза свои таращит.

Младенческое горе. Спи, малыш.

Авось – и до утра его растащат.

Все выветрится к черту до утра.

Конечно. Да об этом же не плачут.

Не спится, няня. Деточка, пора.

Что там, на кухне? Господи, судачат,

или зубрит «Онегина» сестра.

14.

В лесу родилась елочка, в лесу

она росла, из некоего бора

с кастрюлями (о, как произнесу?)

шла, ковыляла некая Федора;

два лодыря, собравшись на урок,

попали на каток, и в ту же пору

мой дядя не на шутку занемог;

из маминой из спальни выбегая,

кричал тот тип, который кривоног;

из некоего северного края

все жаждали уехать Чук и Гек,

но девочка разыскивала Кая –

он для нее был близкий человек,

и я ее немного понимаю,

из мерзлоты вытаивая век.

15.

Вот комната. Вот в ней мурлычет март.

Вот время после пятого урока.

Вот контурных бескровный ворох карт.

Вот город имярек – двойное око.

В нем развита промышленность. Он порт.

Вот «о» зевает трижды: одиноко.

Вот юноша-поэт. Он этим горд.

(Период полового созреванья –

с кем это ни бывало? – третий сорт).

Вот нитка на ковре. Вот вышиванье,

которое состарилось к утру,

грустит себе на кожаном диване.

Ему бормочет кот свою муру,

муру, муру… Довольно, ибо я не

ручаюсь, что от скуки не умру.

16.

Здесь повторить бы опус номер семь –

он шел с опережением событий...

Пожалуй, повторил бы... Но зачем?

Перечитайте и соедините.

А нам обрыдла эта маята.

(Я хлопнул крышкой «Дидерихс». Простите).

Любовь благодарите. В пятом «а»,

естественно, весеннею порою

прекрасная Елена расцвела,

придясь по вкусу нашему герою.

Заняв на перемене два угла,

пока дебилы заняты игрою,

они встречались взглядами. Их жгла

стыдливость, или что-нибудь другое...

Не знаю. У меня свои дела.

17.

О бобочке о шелковой – весной.

Хоть прекращай роман. И в самом деле,

прерви его, но бобочку воспой.

Такой невыносимый праздник в теле

(я о душе уже не говорю),

что держится душа в нем еле-еле.

Чей день рожденья? Что ей подарю?

Конфеты ли, игру, альбом для марок?

(Все от стыда, в дверях топчась, сгорю,

как тот юнец, который не подарок...

но это позже, вечером). Сейчас –

в шелку, на близлежащих тротуарах –

я - принц двора, я - детка напоказ

(не то что те, в песке и в шароварах),

я исполняю маменькин наказ.

18.

Но этот трепет вровень со флажком,

со знаменем, что бьется у подъезда

в гранитный барельеф с большевиком,

который тоже бьется в знак протеста,

увы, с увековеченным врагом –

застыли оба; намертво; ни с места. –

Но этот трепет – как он мне знаком!

До «Молокосоюза» путь чудесный,

и сладкий холод, снятый языком

с мороженого – замерший, отвесный,

и путь назад – в ладошке с пятаком,

и ветер прохладительный и лестный,

и лестница, где пахнет чердаком,

распахнутым на крышу, - этот местный,

но – колорит, которым я влеком.

22.

Пушнина вербы. Медленный нагрев.

Дзержинский сад открыт после просушки.

Медитативный рост его дерев

и зиму пережившие старушки.

Вдоль по Неве – рубанок катерка,

и вслед за ним – блистающие стружки,

и над прудом срывается с крючка

серебряная жизнечка колюшки...

23.

Вот эти годы: воздух, беготня,

по вечерам – душа, сентиментальность,

безделие за книжкою, родня

и общая печальная тональность.

В такие вечера – день ото дня

все более – брала меня реальность

и вытесняла, в сущности, меня...

24.

Реальность чувств не трудно описать,

но вот реальность, вызвавшую чувства,

куда трудней. А надо пояснять,

чтобы питать изящное искусство...

25.

...Пора на дачу. Где она снята?

Допустим, в Сестрорецке, или... или...

Нет, в Сестрорецке...

26.

В любой душе хранится с детских лет

замаранный, несчастный образ Моти

как средоточья всех на свете бед.

Что мы имеем знать об идиоте,

кроме простого факта: он сосед,

и целый день копается в помете.

Его лицо имеет рыжий цвет.

Родителей несчастней не найдете,

поскольку таковых в природе нет.

Он весь – протест тому, что вы живете

в посюсторонней злобе дня и цен.

Вне разума кретин, но и вне плоти.

Он искупает ваш разумный тлен.

И если не читали, то прочтете –

он совершенно фолкнеровский Бен.

27.

...Представьте себе утро, всю в свету

веранду, рукомойника позвяки,

круженье ос над клевером в саду,

потягиванье сладкое собаки,

затем – благоуханную еду:

в сметане помидор, стакан во мраке

дымящегося кофе с молоком...

И мальчика, он делает мне знаки:

скорей, скорей! Срываюсь – и бегом.

29.

Вечерний час, овеянный теплом.

Что для романа август нам подарит?

Для этого достаточно пешком

пройтись вдоль дач: в тазах варенье варят,

снимают пенок розовую тонь

и на язык берут ее, базарят,

не густо ли, убавлен ли огонь,

развешивают простыни, рубашки,

зовут сопливых Павликов и Лень,

им – вымыться и спать, а то – нанашки,

вдоль моря – тихоход мужей и жен,

стучат у санатория в костяшки.

Мой друг Владимир в местную влюблен.

Целуются. Не все ж играть в пятнашки.

День полон тем, что он опустошен.

30.

Как хорошо в поселке по ночам!

Как поздний час раскрепощен и чуток,

когда и смоляной и звездный чан

зачерпывает половину суток

и оживает известковый клан

любезных Заболоцкому малюток!..

31.

Я возвращаюсь в город. Для того

со мной взрослело вместе время года,

чтоб я вернее чувствовал его

спокойную и умную природу.

Мне как бы на прощанье причинен

Крестовский остров, взятый в непогоду,

хоть он не по пути и ни при чем.

Вон будка милицейская, прохожий

с какою-то котомкой за плечом,

там гастроном мелькнул говяжерожий,

и наконец – Чапыгина, мой дом,

мой двор и мой подъезд, и я в прихожей,

где каждый гвоздь (программы) мне знаком...

Сентиментальность. Надо было строже

рассказывать. И просто о другом.

33.

...Прощай, глава! Мне жаль, что ты была

на замысел чуть более похожа,

чем мне того хотелось, поняла?

* * *

Вторая глава описывала некоторый период жизни 22-х-летнего героя романа Владимира на фоне советской мрачноватой жизни.

Начало 70-х. Инженер, пишущий «в стол» прозу, пьющий, - вполне типичный для своего времени человек. Через Павла, приятеля и поэта, он знакомится с Олей, которая становится его любовницей. Затем, будучи уже актрисой театра на Литейном, она встречает Евгения, - к нему и уходит. Герой пребывает в незрелых муках ревности, бездарности, никчемности и пр. На том дело кончается.

Б. Б. – отец Оли.

Сохранилось всего несколько фрагментов.

Из второй главы

...он в семь часов будильник, одесную

гремящий, ненавидит, инженер,

затем встает, во мглу полуночную

вперяет взор. В болотах наших сер

рассвет и сыр. Как дырочки на сыре

(не слишком точно) окна. Интерьер.

Тень человека бродит по квартире

и тень рубашки ищет, например.

Он думает: «Зачем я в этом мире?» -

на чуть философический манер.

...Гниль располагает,

в особенности, в пору зимних утр,

к раздумию. Прищуришься – мигает

фонарь, и по дорожке световой

пока к нему ползешь, уже светает.

Вот из метро выходит мой герой,

на Нарвской, мыловаренным воняет

заводом от метро до проходной,

и служащих затравленных шатает.

Какая вереница в полумгле!

О, знал бы я, Б. П., что так бывает,

когда пускался...

...Вон тот старик с крючками тощих рук,

пергаментных от долгого куренья

на лестничных площадках и вокруг.

Утративший почти и слух и зренье,

он тридцать лет над схемами клюет,

страдая геморроем и мигренью.

Я от себя добавлю: он живет

давно один, не зная в воскресенье,

куда бежать от жизненных пустот.

Его отрада – Рита, сорока

лет с небольшим. Он с нею ежедневно

беседует. «Простите старика,

я надоел вам...» Рита полугневно-

полушутя ответствует: «Да-да»,

«Моя судьба еще ли не плачевна?»

«Ах, перестаньте, что за ерунда...»

«Какой мороз...» Погодные проблемы

стояли перед клерками всегда.

«Шинель» продута ветром этой темы

и далее... А наши с вам дни

дрожмя дрожат, но как-то полунемы...

На улице в полсилы рассвело...

18.

...за девочкой, в обшарпанный квартал,

каких глухая бездна в Ленинграде;

там коммунала морит коммунал

(существованья собственного ради)

с клопами заодно. Полуподвал.

Вот пожилая женщина в халате;

раскатывает тесто; бутерброд

(для точности: он с частиком в томате)

муж запивает чаем (красный рот).

Соседка – то, румяная от стирки,

в пару над тазом медленно плывет,

то пришивает к наволочкам бирки,

то варит щи и русское поет...

19.

...В одной из них и я сейчас живу,

и ведаю, что дворничиха Соня

и дворник Толя пьют в своем хлеву

и кровоточат мордами. На фоне

их воплей «Я тя, падло, посажу!»,

а также дня осеннего на склоне

я что-нибудь гуманное пишу...

21.

Вы скажете, что жизнь не хороша.

Возможно. И к ее однообразью

не то чтобы лежит моя душа...

Но... но.............................................

..........................................................

...........................................................

Они солили на зиму грибочки,

откладывали деньги не спеша,

чтоб в отпуск съездить к морю (ради дочки),

Б. Б. строгал по дому, мастерил

то шкафчики, то к шкафчикам замочки,

то в булочную вечером ходил

(читать реклам горящие цепочки

он с беззаветной нежностью любил).

22.

Весной заборы дочерна мокры,

под кнопкой заржавевшею обрывок

афиши, придорожные шары

деревьев, и зеленый дождь – в загривок

троллейбусу, и вопли детворы,

бегущей по домам после прививок.

Расплывчата пора, но нет поры

дыхательней, ступням свежо в сандалях,

над мостовой – белесые пары,

мелькнут – то купола в небесных далях,

то – сплошь стена с портретом посреди,

то снега островки в аллеях талых

Михайловского сада... Нет пути

пронзительней, чем в городе усталых

от холода людей, как ни верти.

31.

Проходит год. Субботний день. Июль.

Владимир спит до самого полудня.

Вчера он перебрал, и круглый нуль

в мозгу его вращается. Паскудней

похмелья – не бывает. Узкий луч

сквозь шторы пробивается, сквозь будни,

высвечивая жизнь в разрывах туч.

Хоть жизнью и назвать все это трудно.

Особенно тому, кто в ней могуч.

Но раз дана – дана...

32.

Мы с вами в новостройках. У ларька

стоит Владимир, он сдувает пену

с янтарной кружки, чуть дрожит рука,

но дрожь ее стихает постепенно.

Владимир наблюдает, присмирев,

за солнечным лучом, залившим стену

так медленно, так плавно, нараспев...

Затем он удаляется. Фигура,

мелькая среди худеньких дерев,

как в поисках эпитета, - понура...

* * *

Третья глава была целиком посвящена главному персонажу романа – Марине, потому, вероятно, и шла с эпиграфом «Итак, она звалась Татьяной».

В детстве героиня жила в Лицее, перестроенном в свое время под коммунальные квартиры.

Из третьей главы

Роман – есть заблуждение. Сейчас,

в столь эсхатологическое время,

обязан кратким точный быть рассказ.

Но я с себя снимаю это бремя.

Что в стол писать – стихи или роман –

без разницы. Надежд на «Здравствуй, племя...»

я не питаю. Это для дворян.

Неслыханное дело - нет печати

для скромной идиомы: дело дрянь...

Я вижу коммунальный коридор,

столь свойственный годам пятидесятым,

с клетушками для жизней...

.........................................................

...Помнится, был светел

просторный зал внизу... Какой-то пыл...

(Я этот дом в музейном виде встретил)...

В том доме, на исходе славных сил,

старик Державин мальчика заметил

и, в гроб сходя, его благословил.

То был Лицей. Тогда еще росли

в аллеях за Дворцом большие липы,

и с запахом сыреющей земли

входили в окна медленные скрипы.

Вы там не раз гуляли и могли

осенних крон блистающие кипы

вдыхать и слышать...

Дитя было задумчиво. Окно,

затрепанная кукла, у которой

одна рука оторвана давно, -

предметы обихода. Там, у шторы,

сидела девочка не шевелясь

часами, от игры или от ссоры

детей не отводя глубоких глаз.

Ее глаза, казалось, отражали

не этот мир, не этот день и час,

но темный свет дожизненной печали,

ту память, не имеющую слов

иль образов – имеющую дали,

в которые мы смотрим после снов.

Увы, здесь ни единой нет детали

из тех, что там проникли в нашу кровь.

Но внешний мир ей не был дан как мир,

в котором, равноправный соучастник,

ты есть один из призванных на пир

и должен потрафлять тому, чтоб праздник

стал праздником лукавства. Вот кумир:

лукавое соперничество имя

ему. Но тем, кто смотрит из окна,

кому игра страшна, непредставима,

тому и жизнь запомниться должна

как ужас немоты, как пантомима:

возня в снежки, катание с горы,

солдатики, мячи, велосипеды,

и малые хозяева муры,

творящие потом большие беды

по всем законам детства и игры.

Из кельи вид: как прежде, меж дерев

белело небо облачного толка...

Редактора не вызову ли гнев,

продолжив так: с той разницею только,

что бывший лицеист, обронзовев,

сидел внизу, задумавшись надолго.

Он не был в поле зренья. За окном

желтела колокольня небольшая,

в ветвях, нанесена густым штрихом,

располагалась гнезд грачиных стая.

Две-три дорожки для ходьбы пешком.

Я не люблю грозу в начале мая,

поэтому весну перенесем

на март-апрель и, запаху внимая,

ноздрей в строфе десятой поведем.

10.

Она любила раннею весной

из форточки синеюще открытой

вдыхать холодный воздух земляной,

оттаявший, дрожащий, даровитый,

столь созданный для быстрых птичьих тел,

к их оперенью влажному привитый...

11.

Дыханье лестниц каменное, мрак,

щербатый колизей кошачьих козней,

мерцанье лужиц, сырость, аммиак,

и тень твоя, отброшенная грозно

на стену... Одинокая душа

к игре теней относится серьезно...

20.

Случается, какой-нибудь листок

невзрачный, или запах, или шорох

пронизывают с головы до ног,

и вспыхивает память, точно порох –

так замкнутую цепь пронзает ток –

все это было! В желтых коридорах,

иль светло-серых кухнях замереть

вам доводилось? В тайные глубины

вам доводилось исподволь смотреть,

задергивая в комнате гардины,

когда внезапно, видимый на треть

осенний двор, и форум голубиный,

и с дерева слетающая смерть –

без промаха выстреливают в спину?

Еще мгновенье – и начнет темнеть.

21.

Быть может, одиночества часы,

что чудом выпадали на рассвете

(подобно каплям утренней росы),

просвечивая, к призрачной примете,

уже сегодня явленной, припав,

пожизненно преследуют нас, эти

мгновения раскручивают явь

таинственной и чистою спиралью

и тотчас исчезают, просияв

и новой наделив ее деталью.

Так оперное пение в чужих

домах звучит пронзительной печалью

для сердца моего, и цепь других

существований тянет, этой далью,

быть может, совершенный дышит стих.

22.

...особенно в ту пору,

когда на мертвой точке календарь

осенний замирал, когда простору

еще не шли на смену мгла и хмарь,

и солнца луч еще мирволил сору

листвы – затишья мертвый государь.

В предзимние часы, когда на двери

и зеркало ложилась синева

из гамсуновских, может быть, мистерий,

тот холодок со сдвигом, те слова...

27.

Скорее в декабре, чем в ноябре,

она заболевала регулярной

(я вспоминаю мальчика в Комбре)

ангиною (а вы?) фолликулярной.

(Я тоже просыпался на заре

с божественною слабостью в суставах

и с равнодушьем к жизненной игре)...

28.

...Но вот блеснет змеиным телом ртуть

в продолговатом градуснике – стоит

его на свет немного повернуть –

и жар сильней томит и беспокоит,

и к полдню начинаешь в нем тонуть,

и к вечеру всего тебя накроет

тяжелый жар, и гаснет снежный путь,

и новые ходы виденье роет,

и лес горит, и в нем не продохнуть.

29.

Пока ты втянут в огненный процесс

болезни с тошнотворной круговертью,

пока на горле камфорный компресс

топорщится и пахнет теплой смертью,

и чья-нибудь рука берет твой пульс,

и кашель оркестровой пышет медью,

и полосканья содового вкус

ребристое запоминает нёбо,

и свет, как блеск рассыпавшихся бус,

перед глазами скачет, и хвороба

распластывает плоть, из ломоты

ее не выпуская и озноба,

пока лежишь в забывчивости ты, -

душа отстранена и, глядя в оба,

вдруг видит смерть как точку пустоты.

30.

В один из дней болезни ей открыт

был смерти страх...

32.

...в один из дней болезни, ввечеру,

в обнимку лежа с куклой однорукой

и глядя в потолочную дыру,

прошитая насквозь смертельной мукой

родившейся души (отождествлю

рождение души ее со страхом,

хотя я тождеств страх как не люблю,

но все-таки рискну - лети все прахом!),

в том закутке лицейском, в том углу,

где Пушкин предавался первым ахам

(а почему бы нет?), переводя

свой взгляд на абажур, единым махом

освободилось нежное дитя,

услышав голос, детям и монахам

доступный в чистоте их бытия.

33.

И все, и все. Хоть жаль, но это так.

Вписать ли мне ее выздоровленье

в историю болезни? Нет, иссяк.

Я принимаю ваши поздравленья.

Она встает и видит зимний сквер,

и стену колокольни в отдаленье.

Все точно попадает в мой размер.

Сейчас осечки быть уже не может.

Мы ждем врача – и вот он, например.

И нет его. И день последний прожит.

Теперь (с уходом доктора) на два

любитель умноженья пусть умножит

свободу героини. Вот глава,

которая отныне не тревожит

того, чья опустела голова.

* * *

Четвертая глава представляла собой переписку двух братьев, Павла (мелькавшего во второй главе) и Олега, - двух поколений: «семидесятника» и «шестидесятника». Первый – поэт созерцательного толка, второй - режиссер-диссидент, слегка «съехавший» на идее постановки антисоветской пьесы. В своих письмах из психушки (нечетные строфы) он излагал ее содержание.

Из четвертой главы

Сгребают листья. Бурые знобят,

зазубренные, скрученные гибло.

День животворной гибелью объят.

Округа опустела и охрипла.

Все вертится сказать: на даче спят.

Цитата есть цикада есть цикута.

Там полосы пижамные скамьи

больничный сад разметили кому-то

и оттеснили замыслы твои,

там старые меха опять раздуты –

опять свою тревогу раскрои

на вольные терцины и минуты

и ясности постольку не утрать,

поскольку пред тобою атрибуты

безумия: вот ручка, вот тетрадь.

«Я наблюдаю ход древесных лав,

передо мной – в разливах красноватых

по двум бортам – тяжелый дышит шкаф,

а хочешь – так: подобием крылатых

массивных птиц, чьи крупные зрачки,

как рыжий вес в дымящихся закатах,

а хочешь – так: двоякие сучки.

Весь этот вздор наотмашь рассекает

удар зеркально выбритой реки,

где перспектива жизни иссякает.

Я по утрам туда смотрю, мой брат,

куда пространство комнаты стекает –

вот реквием по всем вещам подряд!

Как странно, брат, что ум не постигает

явления. Пиши. Я буду рад».

«Бревенчатый, Павлушенька, помост

(пока не решена проблема бревен),

и правда на помосте в полный рост.

Хоть в рубище, но голос мощно-ровен.

Не все коту, Павлушенька, под хвост,

доколе голос правды безусловен...»

«Стакан граненый с точкою на нем

чаинки нежной вижу, открывая

глаза; и вижу: тронутый огнем,

он врезан в воздух; глаз не отрывая

от вещи, я бесстрастности учусь,

вместившей свет, и гаснет мысль кривая.

(Литературных сборищ сторонюсь

с тех пор, как я отведал их припарок.

Друзья мои, ужасен наш союз).

В стакане, пожелтевшем от заварок,

дымится чай, «страница под стеклом,

бессмертная, вся в молниях помарок».

(Сообщества людей чреваты злом).

Прощай, мой брат. Осенний день неярок.

И поделом ему, и поделом».

«Довольно и десятка человек,

но преданных, чтоб мы всадили шпоры

в брюшину полудохлой клячи, «Век»

зовущейся, ее кровавя поры.

Я набросал трагедию «Побег»,

и мне нужны бесстрашные актеры.

Я их набрал, Павлушенька. Теперь

вообрази и выслушай, я скоро.

Герой моей трагедии, что зверь,

но раненый; от ненависти воя,

он вполз в воображаемую дверь...

За мной следят, Павлушенька. А то я

не вижу их насквозь! Кругом враги.

Но тс-с и тс-с. Ни слова про святое,

Павлушенька. Прощай. Письмо сожги».

«Как до отказа тесный апельсин

набит росистой мякотью, как явлен,

как собран в капилляры, как един,

как тишине внезапной предоставлен!

Лишь почитатель медленных картин

увидит: с белоснежною прокладкой

под кожурой – увидит: апельсин,

и улыбнется теме кислосладкой.

Лишь тот, кому не спится в этот час,

кому над ослепительной и краткой,

живой строкой склоняться всякий раз,

и вновь над ней склоняться, как над грядкой,

не надоело, - счастлив без прикрас.

Лишь тот, мой брат, кто бодрствует украдкой,

к скрипучей лире стула прислонясь».

«Он вполз, он ненавидит всех и вся,

он подавился внутреннею речью:

«Зачем я жил, зачем я родился

в стране убогой и нечеловечьей,

в которой делать этого нельзя...»

Не человек пред нами, но увечье.

(Вот поколенья вашего стезя:

озлобленность и трусость вам привиты

с младых ногтей. Замечу между строк,

что если по нетрезвости Никиты

нам обломился воздуха кусок,

то вас как будто не было, вы сыты

столь тайною свободой (видит Блок!),

что позабыли где она, квириты...

Павлушенька, прощай. Я одинок)».

«К скрипучей спинке стула прислонясь,

я тень свою не вижу, но за мною

она растет и дышит, преломясь,

и на окно взбирается ночное.

О чем я говорю с тобой сейчас?

О том, что жив и невообразимо

ничто и никогда, мой брат, без нас.

(И только смерть отбрасывает имя

так далеко, что глохнет эта связь)...

О том, что тень безмолвная хранима

тем, кто еще отбрасывает тень.

(Где Мандельштам? Где то, что несравнимо?

Живущий где? В игольное продень

ушко немного неба или дыма...

Где, как страница вспыхнувшая, день?)»

«На чем настоян он и чем пропах?

Пусть в первом приближенье, пусть не четки,

но очертанья есть: и этот страх,

и ненависть – из горьковской слободки,

из хриплого дыхания впотьмах,

из Маркса непрочтенного и водки,

от мужиков, застрявших в городах,

оторванных от пахоты, в заводе

зверевших в неосмысленных трудах

и мрачно помышлявших о свободе

как о куске говядины, - от них

ведет свой род (несчастнейший в природе!)

герой моей трагедии, одних

он с ним кровей, хоть мыслит о «народе»

интеллигентски-зло, как о «чужих».

10.

«Едва потемкам вещь себя вручит

и с ней погаснут грани и рельефы,

как в тот же миг по улице промчит

такси, и превратившись (не успев и

смежить глаза) во вслушиванье, ждешь,

когда довоплотится дальний рокот

в стеллажного стекла двойную дрожь.

И все, мой брат. Мне дорог этот опыт.

Все прочее, мой брат, ты помнишь – ложь.

Словесность, если что-нибудь и гробит,

то направленье: и славянофил,

и западник – лишь степень истощенья

жизнелюбивых и творящих сил.

Россия, Бог... В искусстве воплощенья

что слово «Бог»? – Не более, чем стиль».

11.

«Когда Советы тех, кто стал ничем,

обули наспех и образовали,

и начали обещанный Эдем

устраивать из лозунгов и стали,

когда слепому случаю потом

их отпрыски обманутые стали

обязаны спасенным животом,

когда уроки дрожи (распинали

не зря соседа) впитывала кровь, -

тогда у тех, кто пестовал работу,

переходила странная любовь

к отчизне – в отравление и рвоту,

и в шепоток, и в двери на засов...

Не тут ли был герой зачат? Ну то-то.

Письмо сожги, когда не бестолков».

12.

Сгребают листья. Холодом реки

осенний город призрачный пронизан.

Вдоль набережной спят особняки,

и голубь препирается с карнизом,

и небеса сбиваются в комки,

и на вокзале выщербленном, сизом

землей и дымом пахнут грибники...

Однако личным следуя капризам

согласно и советам вопреки,

продолжу: перед нами переписка.

У одного (у старшего) мозги

повреждены, и это нам не близко.

Мы с вами, слава Богу, далеки

от бреда Мельпоменой, то есть низко

мы так не пали. Мы не дураки.

13.

Той осенью, когда я начинал

существовать за Павла и Олега,

и записную книжку начинял

деталями для пущего разбега, -

той осенью как раз я навещал

одно лицо с лицом белее снега.

Больница близлежащая, ее

пространства для казенного ночлега,

пока бубнишь стихи – бубнят свое,

и не приходит с вымыслом к согласью

невымышленное бытие,

как белоснежная страница с грязью.

Увы, пришлось Олега поместить

в соседнюю палату, безобразью

уловок нет предела, как тут быть...

14.

«Что связывает с миром, кроме тех

полутонов, окольных замираний –

свет ширится в аллее, или смех

доносится случайный, или грани

предмета стороною проблестят –

что связывает с миром, кроме ранней

тоски по ускользающему? Взгляд

уловит подоплеку, но стараний

усердных не продолжит, милый брат.

Какой у человека был бы странный

характер, Боже правый, удели

он должное вниманье подоплеке...

Что связывает с миром? Шум земли.

Но не прямой, но косвенный, далекий...

Не шум, так свет, но вспыхнувший вдали».

15.

«Весь ужас в том, что был и шепоток

другой, который «робкое дыханье».

Тогда любовь и ненависть в поток

враждующий сливались для страданья,

тогда на их слиянии взошло

интеллигентское самосознанье:

уж совесть ела, уж сомненье жгло,

и уж герой не столько ненавидит

кругом него творящееся зло,

сколь собственную ненависть, он видит

в душе не Царство Божие, но ад,

и если ад оттуда не изыдет,

Павлушенька, то – что это? Распад.

И нет ему пощады, и не выйдет

ему прощенья. Боги не простят».

16.

«Что связывает, кроме...? – Аппарат

насилия, иначе – государство.

Нам эта связь навязана как смрад.

Но бунт (иль пьянство) – ложное лекарство.

Расшатыватель всякой власти – дух,

«та-та, та-та», иль тайное пристрастье,

которое – единственное! – слух

и зрение спасает от напасти

тупого долбежа чиновных мух.

Что предлагает разум? – Неучастье,

по мере сил, в союзах (тех, что «за»

и тех, что «против» - это равнозначно).

Дух вечно анонимен, он гроза

без туч, без молний, впрочем – неудачно.

Я бы сказал, он то, чего нельзя».

17.

«Он вполз. Он хочет внутренность свою

испепелить и воссоздать из пепла.

Он бросил департамент и семью.

Он мучим искупленьем. Все ослепло

и вопиет... Я вот на чем стою:

искусство театральное бесплодно,

пока оно не вышло на простор

и хору лицедейскому свободно

пока не вторит зритель-антихор.

О бревнах я условился сегодня

с рабочим усыпальницы. Актер

на роль героя есть. В шестой палате.

Роняет сад багряный свой убор,

и по нему гуляючи в халате,

я на людей смотрю через забор».

18.

«Не то ли дух, что черная дыра,

в которую ты втянут с потрохами?

Пока проблемы зла или добра

решают на собрании руками

подъятыми, мы вправе умереть

для нравственного поиска в бедламе.

В основе государства, посмотреть

разумно, - скука. Истинно, к Морфею

так проще нам в объятия лететь.

Не спи, не спи. О чем я? Что я? Где я?

Я о себе, я человек, я там,

где умирает всякая идея,

где за поэтом ходит по пятам,

от сокровенной нежности немея,

воспетый им в стихах гиппопотам».

25.

Сгребают листья. Осень. Проходным

идешь двором от улицы Рентгена...

Куда?... Куда-то. С воздухом родным

вдыхая горечь лиственного тлена.

Приземистый голубоватый дым.

Мерцающие, гаснущие хлопья

сухой листвы, сорвавшейся с огня...

И старшеклассник, глянув исподлобья,

попутчице укажет на меня

насмешливо – во всем мое подобье

двадцатилетней давности, родня.

Все более неправильною дробью

расходимся навек в пределах дня...

26.

«Светает. На работу. Быстрый штрих

ветвей заденет зрение. До стужи

шаг не дойдя, мир осени притих,

и что ему построчный мир досужий...

Когда бы он услышал этот стих,

он, верно, изумился бы далеким

от истины созвучиям, - объем,

не знающий о низком и высоком,

с косым штрихом ветвей на голубом.

(Душа, как лаборантка, ненароком

об эту колбу стукается лбом).

Смешно, что аварийная есть парка,

свивающая нить моей судьбы

рабочей. На работу (как – насмарку)

я направляю нежные стопы».

27.

«Смеркается. Мне солнце прямо в мозг

садится, и на левом полушарье,

я чувствую, горит, как в Энсе мост.

Что в полутьме, Павлушенька, нашарю?

Вот тумбочка. Вот я протянут в рост.

Сопит сосед. Тридцатый февруарий.

Расположенье пагубное звезд

сказалось на здоровье. Мякоть мозга

горит в закатном солнце. Недосуг

собрать актеров. Мозг слабее воска.

Теряю очертания. – Недуг

всеобщий и поэтому не броский.

Пришел биологический каюк.

Не атомный отнюдь и не заморский.

Наш собственный. Целую. Питер Брук».

28.

«Светает. И пока слепит рельеф,

и синева подобна синеве лишь

(но – большей) и сквозит между дерев,

пока еще глазам своим не веришь,

что это мост в ночном стоит поту,

и ты его хребет шагами меришь

и с этой стороны идешь на ту,

пока не древнегреческие воды

штурмует двойка девушек в цвету,

пока ладья затянута под своды

в гудящую сырую темноту,

вымелькивая справа от свободы

твоей души, - душа твоя пока

слепящие явления природы

утроила (удвоила – река)».

29.

«Смеркается. Я всматриваюсь в у-

скользнувшее почти-двадцатилетье.

Театр сдох, но я еще живу...»

30.

«Совсем светло. В зрачки уходит парк

осенний, и берет от цвета округ –

карминовая, алая, краплак,

лимонный кадмий, вкрапленные в мокрый

куст бисерный длиною в быстрый шаг,

и к ним сиена жженая и охра –

все разом, и компанию дворняг

приветствует стрелок могучий ВОХРа

железной миской. Кто его замел

в природу этой осени, обильно

пропитанную светом, кто приплел

к тому, что мной описано столь сильно?..»

31.

«Совсем темно. Мерещится атлант,

руками обхвативший свой затылок.

Зачем окаменел его талант?

Здесь гибнет все. Здесь светится обмылок.

Здесь тот, кто не обмылок, - арестант.

Сейчас курю в компании опилок

и хлорки. Не до писем. Фердинанд...»

32.

«Но есть среди подробностей живых –

запавшие в молчанье, вроде клавиш.

Не знаю ничего, не помню их.

Ни слова во спасенье не прибавишь.

Ни имени не зная, ни страны,

ни о душе бессмертной, ни о теле,

мы в этот миг вполне воплощены,

и зеркалу, в которое смотрели,

преображенные, возвращены...»

33.

«...Я чувствую погони

тяжелый дых в затылок. Оглянись –

и ты пропал. Они уже на склоне

и кинуться готовы сверху вниз.

Звени, мой колокольчик, взвейтесь, кони,

несите меня с этого... Но тс-с...

Они вошли... Цикуты мне, цикуты...

Павлушенька, живи наоборот...

Но тс-с и тс-с. Я прячу атрибуты

безумия, как выразился тот,

кто создал нас в счастливые минуты

(убил бы, встретив) творческих забот».

* * *

Пьеса Олега завершалась преследованием героя родными и близкими.

Как сказано у Пушкина: «Мои домашние в смущение пришли и здравый ум во мне расстроенным почли». Загнанный в угол, он превращался в крысу и исчезал в дыре, за ширмой.

В больнице Олег познакомился с Мариной ( та отбывала свой «срок» за некий конфликт с властями), а она – уже на воле - с Павлом и Владимиром. Все трое не остались к ней равнодушны, хотя любовными романами их знакомства не сопровождались.

Пятая глава – дневник Владимира. 24 часа из жизни повзрослевшего, женатого и беспутного героя.

Пятая глава

Пятнадцать строк. Дневник как штрих-пунктир

событий, размышлений, разговоров,

подробно образующих твой мир

в теченье суток. Лик его и норов.

Присматривай за ним, как конвоир.

Теперь – вперед. Вдоль каменных заборов.

Вдоль проблесков, а также черных дыр

сознания. Вдоль сада. Вдоль узоров,

решетчато ложащихся у ног.

Твой мир в теченье суток. Двух просторов –

внутри и вне – слияние, итог.

Вперед, вперед. Оглядываться поздно.

Возврата нет. Ты пойман. На порог

ступая, оглянись: свежо и звездно.

Прощай, свободный мир. Пятнадцать строк.

Поминки. Перед этим душный морг.

Смотрю поверх припудренного. Плохо

мы выглядим, ведя с Хароном торг.

Пиджак в цветах. Ни выдоха, ни вдоха.

Поминки. Истерический восторг.

Скулит овчарка. Горе без подвоха.

Скорбящий друг рыдания исторг.

Зато жена – сплошное избавленье.

Супруг погибший бил ее, как мог.

Все разошлись. Жара. Совокупленье.

Скулит овчарка. Скука. Есть ли Бог.

Почти оранжерейный запах тленья.

Зачем я с ней остался. Потолок.

Покойник здесь. Смертельное томленье.

Вцепившийся в портьеру мотылек.

Ночь. Ей хотелось нежности. Жара.

Зачем я с ней остался. Ночь как вечность.

Жена. Скорей бы. Девушка вчера.

Марина. Небо. Звезды. Бесконечность.

У Павла с ней роман. Прощай. Пора.

Трусы. Рубашка. Улица. Светает.

Что врать жене. Да что-нибудь. Мура.

Пора. Скулит овчарка. Дух витает.

Прости меня, мой дух. Так не скорби.

Ей нежности хотелось. Жизнь истает.

Прощай. Пора. На улице би-би.

Опять заело. Молния. Листает

листву соседний тополь. Не глупи.

Я позвоню. Пух тополя влетает

в окно как дух исчезнувшего. Спи.

Позор побега. Мир четверолап.

Обряда нет. Дыра на месте веры.

Ключ за подкладкой. Здравствуй, умный раб.

Что нас порабощает. Чувство меры.

И логика. Мура. К утру ослаб.

Осла б. Осла б. А лучше – золотого.

Что врать жене. Да что-нибудь. Нахрап.

Искусство жить первей искусства слова.

Нахрап ума и совести накрап.

Известно кто кого. Как мир, не ново.

Накрапывает. Телу нужен душ.

Душа. Марина. Где первооснова.

Где неба синева. В раздробе луж.

Святого нет. Что делать без святого.

Трамвай. Билет. Поехали. Все чушь.

Отец и мать. Затверженная жизнь.

А вот и ключ. У деда-старовера.

Ты пил вчера. Ни капли. Постригись.

Наследственность для духа - полумера.

Поешь. Позор побега. Барсик, брысь.

Дистанция огромного размера.

Побеги в этой тьме не принялись.

Наш Барсик заболел. Ты слышишь. Внемлю.

Марина. Постригись. О ней, о ней.

Жить где-нибудь на Псковщине. Рыть землю.

Доискиваться дедовских корней.

Скребут на сердце Барсики. Затем ли

живу, чтоб умереть в один из дней.

Поешь. Уйди из ванной. Не приемлю.

Спросить у Павла. Гениям видней.

Безумие с утра. Отец и мать.

Трагедия Олега. Все похоже.

С кого писал. Прощаю. Не прощать

нам не пристало. Заповедь дороже.

Дай треху. С легким паром. Как сказать.

Здорова ли жена. Не знаю. Ужас.

Что рукопись. Подписана в печать.

Вступи в Союз. Пожалуй. Поднатужусь –

и стану членом. Вынеси ведро.

И стану членом. Деточка. Разрушусь.

Помойка. Требуховое нутро.

Пора. Ты не просох еще. Дай треху.

Я не просох. Четвертое ребро

на левой стороне мешает вдоху.

Пятнадцать строк. До завтрева, перо.

С кого писал. Прощаю. Требуха.

Храм из окна Господень. Склад для хлама.

Беру в рассказ. Но самые верха.

Какой рассказ обходится без храма

сегодня. Притяжение греха.

Храм из окна Господень. Склад для хама.

Дать атмосферу. Облачно. Тиха,

пустыня внемлет Богу. Холст и рама.

Портрет в пейзаже. С дьявольским ха-ха.

Что врать жене. Ты пил вчера. Ни грамма.

Вступи в Союз. Пожалуй. Мать плоха.

Звонок. Очнись. Тебя. Очнулся. Дама.

Твой голос. Это я. Прошли века.

Рад слышать. Как живешь. Сплошная драма.

Ты плачешь. Да. О, времени река.

Твой голос. Ты. Володенька, спаси.