|
|
ЧТЕНИЕ СТИХОВ
Не знаю как покойнику, вдове Хотелось, чтобы “Август” Пастернака Я прочитал у гроба. В голове Отозвалось немедленно “однако...”.
Последняя летучая листва Заглядывала нехотя в могилу. Я прочитал бессмертные слова. Как обещали утром, моросило.
Он ничего не понимал в стихах И говорил об этом с прямотою, Присущей алкоголикам. Размах Его тоски равнялся не запою,
Но более интимному, тому, Что немцы обозначили Weltschmerzем. Все порывался ехать в Кострому. Не удалось. Не выдержало сердце.
Не жалуя столичную толпу, В провинции он видел образ мира. Дождь хлынул неожиданно. Тропу, Петлявшую в березняке размыло.
Потом была поминок толчея. В истерике его учитель бился. Вдова меня благодарила. Я В тот вечер омерзительно напился.
X X X
Ночью в Твери на вокзале. Дыма летящая прядь. Что вы, диспетчер, сказали? Я не могу разобрать.
Гулкий, тревожный, протяжный, Ноющий звука озноб. Скорый, почтово-багажный. Света безжалостный сноп,
Бьющий по нежной сетчатке. Там тебя высветят, где С жизни берут отпечатки, То есть на страшном суде.
Холодно, суетно, скверно. Вон товарняк пронесло. Бревна, платформы, цистерны, Красные точки табло
Ярким горят двоеточьем. Черная фраза без слов – Небо. Транзитные клочья Вязких, как сон, облаков.
ПОЛНОЛУНИЕ
Ночь. Узкий запах гари. Нечем, ( быть может, незачем) дышать. Скажи, кто станет возражать, Что Гнев Господень безупречен. Горят торфяники. О тепловом ударе Свидетельствует речь Бориса Николаевича – скетч На ту же тему: запах гари. О, сушь великая! Барометры зашка- Лило, лило. А хочется, чтоб лило. Ну, мало ли что хочется, бубнило. Болит башка. И душно. Нет, не няня, сядь ко мне. Поговорим. Но узкий запах гари. Нейгауза все называли Гарри. Кому я говорю – стене? О, чушь великая! Велик он и могуч. Экзема речи – шелушится юмор. Гарь – это человек, который умер. Шучу, шучу. Расчесанная шучь. Не спится. Запах гари из окна… Я попадаю в желоб повторений. Ход холостой стиха во дни сомнений. Всему виною – полная луна.
Х Х Х
Тень внезапная вороны, Пролетающая по Тротуару. Обороны Не ищу, товарищ По.
Как привет от Хокусая, Как проекция беды, Тень крылатая, косая, Все равно – аллаверды!
Так когда-то на Риони Говорил мне тамада. Тень зловещая погони, Метка черная, куда?
Это все еще разведка И бездействуют ремни Приводные. Видишь, ветка. Отдохни, повремени.
Х Х Х М.К. Заканчивается записная в кожаном переплете, С воющим волком на лицевой стороне. Для сохранения стихотворной плоти Подаренная. Мы жили тогда в стране,
Аббревиатура которой не зря пугала Народы. Подаренная незадолго до Окончательного и стремительного развала. Все негодовали, ждали, и он пришел, Годо.
Заканчивается карманная золотая клетка. Сколько же было в жизни пустот! О, как редко вздрагивала каретка И шуршала копирка за этот год.
Только такие делать и надо Подарки. Сотовый перебор Выпукло-влажных гранул граната, Звуковой во времени коридор.
Линия связи, где перебои Отсутствуют, выводящая в сад На берегу реки, где двое, Счастьем ошеломлены, стоят.
Х Х Х
Я любил вас, Эльза Лазаревна. Теперь Я могу вам признаться в этом. Тогда в пятьдесят четвертом Я замирал, когда открывалась дверь И вы появлялись в своем безупречно-черном Жакете. Кто-то старательно выводил Букву «О». Овал был так совершенен! Но я учился без вставочки и чернил Чистописанью чувств. На стене красовался Ленин. Эльза Лазаревна, я закрывал глаза И шептал ваше имя, переплетая звуки, Воображая лаз, где растет лоза, И улыбался бессмысленно, как Судзуки. Однажды я встретил вас в сопровождении двух Курсантов. Вы неестественно хохотали, Поглядывая на правого. Плыл тополиный пух. Такова была первая ревность, ее детали. Эльза Лазаревна, к сожалению, я Не послал вам в бокале черную розу. Я сегодня должен соединить края Времени, наконец-то вынуть занозу. И забыть навсегда как стучал и крошился мел… Повстречаться нам суждено едва ли. Честно говоря, я даже бы не хотел, Чтобы вы это когда-нибудь прочитали.
Х Х Х
«Почему ты мрачен?» – спрашивает сын. - Потому что думаю о муравье. Логика – не протухший ли керосин? Хватит в крахмальном рыться белье
Объяснений. О муравье, о том, Как тяжело ему одному Тащить в шевелящийся свой дом Травинку. Трудно вверх, по холму.
Вниз – удобнее. О корнях, О вздувшейся судороге родства. О том, что любой человек - горняк, В шахту опускающийся естества.
О том, что подошва – внезапный танк. Что лишь посторонний сумеет взор Узнать, отчего же именно так Сложился жизни моей узор.
Х Х Х А. Дубровской Теперь я знаю, как ты сидишь За компьютером, передвигаешь «мышь». И лицо не то чтобы обречено, Но тоскою озарено. Зерно Твоей правды, звучащее как «зеро»… Не разгрызть его дремлющее ядро. Я видел твоих соседей по авеню, Хижины дяди Тома многочисленную родню. И не забуду оливковый равнодушный взгляд Мамаши, гуляющей с выводком дошколят. Кутаешься в самовязаную ледяную шаль Одиночества. Понимаю, жаль, Что на двоих эта шаль мала. Когда я слышал лепет тепла? Чужая жизнь, увиденная со стороны, Поражает: Зеркально отражены Твои беды. У всех и повсюду так. И эти двустишия – только знак Равенства.
ЮНОСТЬ
Черная, мелкая, нервная дрожь на Фонтанке. Только такой и бывает живая вода. Плещется слово, ему хорошо без огранки, Пристального, прищуренного труда.
Пушкин на площади воздух рукой обнимает. По-дирижерски поставленный бронзовый жест. Кто меня давит, прощупывает, обминает? Плещется слово окрест.
Как благодарно-внимателен слушатель гула! Как неуверен еще начинающий сноб. Все на местах, чтобы к жизни меня развернуло Ветром, сбивающим с ног.
Х Х Х
Ночь близка, в силу созвучия, к «почему». Вопросительная интонация темноты. Почему Генон предпочел чалму И католические отверг кресты?
Ночь – немигающих, без ресниц, очей Вече, глядящих всегда в упор На тебя. Я не выдержу, казначей (Почему казначей?) черный немой укор.
Это Тютчевым, Тютчевым внушены Страхи ночные. Ответчиком будет он. Как стихи заразны! Прилипчивей тишины, Ее марширующих штурмовых колонн.
Ночь – испытанье. Тем, кто в коконе сна, Им – хорошо, какой бы ни снился бред. Раз казначей, то значит – пуста казна. Или у Юнга найдется другой ответ.
Мелкий каракуль тревоги, траурное руно. Мамина муфта зачем-то вспомнилась мне. Посторонние мысли, как спирали Бруно, Защищают ночью лежащего на спине.
Х Х Х
Как-то легче жить, когда В небе помаргивает звезда.
Соринка наждачная, никому Не мешающая. Колыму
Приветствующая и Мадрид – Так дружелюбно она горит.
Это слабое покалывание. Каким Кодом пользовался Элохим,
Зашифрованную передавая весть? Можно почувствовать, не прочесть.
Мерцание звезд подобно еще стихам. И то и другое уничтожает хлам,
Накопившийся за невероятно бездарный день. Все, что было сдвинуто набекрень,
Наконец-то, в поисках своего гнезда, Выпрямляется. В небе царит звезда.
Х Х Х
Так лениво переругиваются супруги. Дождь доказывает подоконнику правоту. И хотя его доводы отчетливы и упруги, Дробность аргументации все-таки выдает тщету
Разговора обиженных, в котором тонет Обмылок мысли. Кто ее ухватил – Тот и выиграл. Поэтому дождь долдонит, Забыв, что все уже сказано, что Батилл
С пустой бутылкой обернулся двойной цитатой. Лишь тишина не сжата кавычками – лишена Авторства. А то бы стала хвостатой. Да и дождю не скажешь: замолчи, жена.
Несокрушимое, в вечных руинах, царство спора. Выясняющие отношения сталь и шлак. По окончании диспута рухнет на сцену штора. Зрители предупреждены, но все равно аншлаг.
О СТИХАХ
Речь нарочита, странна, Заострена. Как рогожа Шероховата. Свежа. Ни на что не похожа. Речь рубежа.
Речь как отказ От обаяния. Сцепка Смыслов. Графит и алмаз. Сложная лепка. Речь как компас,
Тот, где пропала Стрелка. Теперь Знойно ли, снежно, Хочешь – проверь. Ибо открыта тайная дверь. Речь неизбежна.
Х Х Х
Прошлое не цепляет, но вьется, как моль. Поэт в тюбетейке назвал бы его «гюрза». Прошлое, как дымящаяся канифоль, Ест глаза. Точка реальности, а позади нее Квадратные километры прошлого, тот плацдарм На котором и разворачивалось житье-бытье И Мировой за ним наблюдал Жандарм.
Точка реальности тем и прекрасна, что Можно снять, а можно надеть пальто.
Прошлое все шире раскидывает шатер. Парашютист, печально парящий шут, Замечает сигнальный внизу костер, Но притворяется, что его не ждут. Прошлое прекращается с ударом об Землю и сразу становится жизнью всей. Радуйся, радуйся натяженью строп, Упругости воздуха, болтовне друзей.
Лунка реальности – корундовым острием Накерненный пустоты объем.
Х Х Х
Развивается трещина на потолке. Вероятно, в Ютландии есть уют, Или там, где на ласточкином языке Разговаривают и гнезда вьют.
Отстают проклятые. Предстоит Будущее столетие с тремя Иллюминаторами. Уже сквозит. Я разбит сегодня и невменя- Ем, пока не пропал аппетит.
«Отстают» – заученный назубок Аутсайдером на лыжне глагол. Как ни рвался в лидеры колобок, Никуда от шелковой не ушел. Патрикеевны черно-бурой щелк.
Отстоял то ли очередь, то ли честь. Поворачивая и так и сяк, Слово, что я хочу прочесть? Творческий Иссык-Куль иссяк. Нехорошая, согласитесь, весть.
Отстают… А когда сновидений яд Проникает в жилы, тогда в ночи Беспорядочно-тяжело парят Хлопья реальности. Бормочи, Засыпая: «оттаивают, таят».
Х Х Х
«Обрати свой взор внутрь себя и смотри» – Будет выполнено genosse Плотин, Или Плотин. Начинаю по счету «три». От брезгливости, кажется, я свободен.
Погружаться в бездну, как тот Кусто – Бесперспективное занятие для поэта, Если заранее знаешь, увидишь что: Еле мерцающую личинку света.
И поэтому он, словно Аленушка у ручья, Над неправильной наклоняясь дробью, Для простоты именуемой «речь» и «я», Пригорюнившись, ищет свое подобье.
Да еще эта липкая белесая темнота, По карнизу прогуливающиеся гули. Духота. Неубранная тахта. Так от жизни отлынивают в июле.
Х Х Х Алле Чайки над Мичиганом кричат визгливо, Не тоскливо. За двадцать лет - Судьба и в случайности прозорлива – Все рифмуется, даже «да» и «нет».
Чад этой пьянки под Ленинградом Выветрился. Голова ясна. Странно, что мы оказались рядом, Но более – что не тускнеет блесна
Воспоминания. Бежит бельчонок, Заметает пушистым следы хвостом. Воздух стеклянно-тонок, звонок, Как чайки. Я говорю о том,
Что каждый, преследуемый тенью Прошлого, растущей из года в год, Жадно и радостно совпаденья Внезапного напряженно ждет.
ДЕФОЛТ «Оттоль сорвался раз обвал» А.С. Пушкин Это время закупок мыла, закупорок вен, Это время долларовых кульбитов. - Ничего не могу предложить взамен, Говорит Александр Семенович, или Битов.
Это время расцвета семейных скандалов, ссор, Это время, когда бетонный зовет забор Всех желающих крови: «Убей банкира!». И, хотя мы уже рифмовали Русь и топор, Это всегда свежо, но, пожалуй, сыро.
Это время, когда тебя проверят на Выносливость, точнее промолвить, вшивость. И старушка шепчет, входя в магазин, «Война». Сухари в мешочках, тотальная бережливость.
Это время паники. Хворост ее ветвист. Жадного ждет огня достоверных слухов: Завтра подорожает лавровый лист! Расхохотаться бы, как велел Безухов,
Глядя на звездное небо. Но есть прием Даже получше этого: взять тетрадку И записать размашисто: «Мы живем…» И продолжать, как следует, по порядку.
Х Х Х
Две недели в коллективе Среди ясных лемболовских сосен. Прислониться бы к плакучей иве. Мир несносен.
Все ушли. С приклеенной улыбкой Как остановился, так и стой. Ветер неуверенный и хлипкий. Мир простой.
И разволновался так с чего я? Вьется всех высказываний прах. Облако густое, кучевое, Кочевой монарх,
Лир сосредоточенный, безмолвный, Движется куда-то наугад Без проклятий, грохота и молний, Потому что – над.
X X X «Повязку бы на оба глаза» О.М. Мертвечиной несет, мертвечиной. А рифмуется все с ветчиной, Балыком, коньяком, бужениной, Опостылевшей верной женой,
С разговором еще о клубнике, О покупке еще гаража. Ты какая-то скучная, Нике. Даже нету в тебе куража.
Или стыдно за юность, за трепет, Торопливую пробу пера. - Обойдет, обойдет, не зацепит. - Оцепило под крики «ура!».
Ты похож, драгоценный приятель, На балансовый чей-то отчет, Упакованный в скоросшиватель, И который никто не прочтет.
Не развяжет сухие тесемки, От волнения их теребя. Пожирнее, пожалуйста, семги – Я потратил строфу на тебя!
Х Х Х
Родил двух детей. Посадил березку. Написал книгу. Выходил на Бродвей, Перечитывал тезку, Не попал в лигу Чемпионов. Курил, Наблюдал в зоопарке Ностальгию горилл. Ненавидел припарки. Приходил с бодуна. Ездил в командировки И был засекречен. «Человеку дана И прожить ее на…» Огорчался, что нечем Заплатить за пирог. Портмоне вынимая, Смотрит девушка вбок. Эта сцена – немая. Смалодушничал. Жил бы сейчас На земле Гедимина, В краю янтаря. И, в тоску облачась, Горевал бы невинно, О Неве говоря. Не сбылось. Не сбылось. Появился сохатый. Плохо нынче спалось. Кровосос бесноватый Набирал высоту И подзуживал слева: «Подводящий черту, Словно старая дева. Или хуже того – У судьбы попрошайка». Что-то мне дурново, Дурново по ночам.
ИЗ ДНЕВНИКА
После скандала в комнате ядовито, Но зато безукоризненно ясно. Vita становится ледовита, Поле скандала однообразно,
Как эти надписи на заборах. Ненависть все-таки монотонна. Истина познается в сборах К смерти, написано у Платона.
После скандала – свои гостинцы: Беккет роднее, затяжка слаще. О правоте перелетной птицы, Врожденной, задумываешься все чаще.
НЕУДАВШЕЕСЯ ВОСПОМИНАНИЕ
Я никогда не позабуду той Болезненной гримасы состраданья… (Какой-то Тютчев и туркменский пир В одной строке), не позабуду взгляда: Друг на меня смотрел, как будто мы В последний раз прощаемся. (Бездарно – цитата из дурного дневника). Мешает что-то. Механизм запрета Витиевато-скользок. Говорю Пластмассовыми, тусклыми словами. И надо отвернуться. Но першит, Пищит и брезжит щуплая догадка: Ужасно быть объектом наблюденья, Стать кожицею, пленкой, оболочкой… Кто выпит был внимательным зрачком, Тот зоркости лишен воспоминанья. Ну, ладно, обойдемся. Но теперь Понятна мне насупленная фраза О прелести духовной вдохновенья. Да, да, стихотворенье – это грех. Мы это проходили, и когда Нас спросят, на экзамене ответим.
РАСПЕВКА
Бульк-бульк-бульк. Песенка алкаша. Песенка хороша, Да не наша. Свое Отпили. Острие Мягче карандаша.
Трах-трах-трах. Песня ночных рубах. Погреб, Ауэрбах. Придурковат намек И договор подмок. Ах, Маргарита, ах.
Дон-дон-дон. Вялотекущий Дон. Всем говорю «пардон». Пародонтоз меня Замучил. Это – фигня. Песня Армагеддон.
Тик-тик-тик. Времени нервный тик. Так говорит старик По имени Когелет. Песня прямых улик, Наводящих на след.
Что-что-что. Песня есть решето Крупная ячея. Трижды чавкнуло «я». Звуковая змея Выигрывает в лото.
СЕМЕЙНОЕ ВЕДРО
Моль летает в прихожей. Глагол Из воды образован забвенья И, себя отрицая, тяжел, Как паромщика поползновенье.
Моль летает в прихожей. Она Повторяет зигзаги припадка Чересчур артистично: видна Тренированная акробатка,
Виртуоз истерических дуг, Копировщица их траекторий, Неопрятно-мятущийся дух - На дому сумасшедший лекторий.
Вольнослушатель, что тебе даст Торопливый обзор озлобленья, Обязательный жизни балласт Для подъема стихотворенья?
Ничего. Отработанный пар – Этот опыт, посредственной прозы Удивительно ходкий товар, Залежалого жанра отбросы.
Х Х Х
«Сколько уродливых лиц», спеша на свидание с локомотивом, Думала Анна. И я повторяю то же, Мучим хотя совершенно другим мотивом, Глядя по сторонам. Забыла даже Сережу.
Рожи, рожи. Рожистое воспаленье Генофонда нации. Ух, в газету Занесло. Булыжники и поленья. Поколенье, выбравшее чудовищную диету.
Как тебе в этой давке метафор, Бабель и Гоголь в одном вагоне, Муза, узнала родимый табор? Спрячь, не показывай им ладони.
То, что линия жизни – она же есть звуковая Дорожка, не сказано в руководстве По хиромантии. И в толчее трамвая О чей-нибудь взгляд невозможно не уколоться.
НАВЕСЕЛЕ
Прекрасное название для спектакля «Спектакля нет». Не так ли, капли, не так ли Смотришь на белый свет
В обнимку, косые оба, Дождь со снегом идут. Тоски дешевая проба, Подделка под изумруд.
Праздник искр из-под ромба Трамвайного – фейерверк. Если писать подробно, Завтра будет четверг.
Пьеса, где нет сюжета, Где ни главных ролей, Ни второстепенных. Где ты, Кто бы сказал – Налей
тенанте сидит фуражка Криво. Ну, помоги. Вот протекает Пряжка, Здесь вправляют мозги.
Крюкова близ канала Бродить хорошо, забыв, О том, что финка финала - Да здравствует перерыв! -
В кармане у Мейерхольда Небесного БДТ. Два да здравствуют сольдо На табак! И т.д.
ПЫЛЬ НА ПОЛУ
Пыль на полу собирается в червячки, черевички, Серое руно для фабрики «Большевички». Пыль собирается в буруны, образует в углу бурунди, Напоминая о том, как gloria mundi Проходит маршевым строем. Напоминает о Бродском, Который славен еще своим наброском О сущности пыли, о метафизических ее свойствах. Если музыка – пыль, необходим и – Ойстрах. Пыль собирается в восьмерки, овалы, тройки, Кружки, как это бывало до перестройки. (Чтобы вынашивать планы борьбы с режимом Мокрого веника, надо быть одержимым). Пыль собирается в те гусеницы, из которых Бабочек не получится, себя узнает в узорах, Извивавшихся некогда на зеленом экране Осциллографа. Пыль, отрицая грани, Из коротаевских состоит оборотов речи, Из податливых, примиряющих всех колечек. И, родня человеку, беззащитна пыль, беззащитна. Вы это знаете, но почему-то стыдно Не во время работы пылесоса-расиста, А потом, когда становится тихо и чисто.
СОВЕТ ПОСТОРОННЕМУ
|