|
|
*** Если шторы раздвинуть — увидишь лес, Если лес раздвинуть — увидишь море: Что-то детское в этом движении есть. Примиряющее со злом, Успокаивающее в горе.
Так и стоишь, словно кто-то позвал, у окна, Напряженным чутьем раздвигая преграды, Добираясь до дали последней, до дна, За которым Ничто, Голый гул водопада.
Этой терке пустой только время тереть, С тонким абрисом дней, с бабушкиным изумленным идиш... Если жизнь раздвинуть — увидишь смерть, Если смерть раздвинуть — увидишь... Увидишь.
***
Дерево
Послушай, невозможно написать, Как дерево... послушай, невозможно, Оглянешься, вздохнешь неосторожно И можешь вновь и вновь припоминать Тот город маленький от дома до вокзала, Сухую пыль, песчаную дорожку И дом пятиэтажный, где стояла Такая тишь, как у лесной сторожки, Где в полутемной комнате жужжала Большая муха, тыкаясь в подушку, Где мы с тобой раздетые лежали Не только потому, что было душно. А ближе к вечеру, на узеньком балконе, Ты пробавлялась болтовней ненужной, И был вдали пейзаж, как у Джорджоне, Окутан синей дымкою воздушной. Я понимал и чувствовал вполсилы, И нас оставил ангел наш, хранитель, — Собрались тучи и заморосило...
И вот тогда я дерево увидел.
***
Бог дарует тихую обитель, Ясный день, нежаркую погоду, Трезвый ум, способность ярко видеть Раз в году, и реже год от года.
Вот и мне, быть может, на неделю, Осенью, порою листопада, Достается райское безделье, Золотая соразмерность взгляда.
Достается комната в три роста, Зеркало в витой старинной раме; Зеркало бесчувственно и просто Отражает прожитое нами:
Пастушка с пастушкой на салфетке, Пианино, море с облаками, Женщину, грустящую в беседке, Мальчика, играющего гаммы.
Мальчик полон страхов и печалей, Он боится смерти и болезни, Он не видит смысла в том начале, Что со временем сотрется и исчезнет.
Я не трону женщину в беседке, С ней и так все было слишком сложно, Пусть сидит в своей зеленой клетке, — Есть стихи, в которых все возможно.
Можно очутиться в прошлой жизни Так, как очутились эти двое, Замогильный запах жухлых листьев Их приводит к счастью и покою.
Путь ведет скрипучим черным ходом, Длинной итальянской галереей В комнату, откуда мальчик родом, Где стоят шкафы, как иереи.
Грузным соглядатаям зачатий И смертей в дряхлеющей квартире, — Что им скрип продавленной кровати, Тонкий вскрик живого в этом мире?
Комнаты предутренние тени — Отпеванье по ушедшим и пропавшим. После стыдной суеты забвенья Прошлое становится всегдашним.
В этом дар твой, тихая обитель, Строгий смысл за легкою игрою, Словно кто-то обделил или обидел И потом одаривает втрое.
***
Послание
Я вижу город в сумерках рассвета, Там все, что я люблю, просветлено Туманом: признаки исчезнувшего лета, Деревья, улицы, ты и твое окно.
Я вижу комнату твою в мерцанье Еще не начинавшегося дня, Твой перепуг при раннем просыпанье И слезы от навязчивого сна.
Тебе приснился сон томительный и блудный, Где все, как в жизни, и с таким трудом... Я счастлив, что тебя спасает утро. Я вижу, как лежите вы вдвоем.
Я вижу вас с такою явью света, С какою странник — снег на пустыре. И ты, своей неверностью согрета, Спокойно засыпаешь вдалеке.
***
Секстины
И нам слегка знакома та страна, Свободная безвыходного сна, Во всей своей великолепной сини; Там вечно длятся эти небеса, Там точно сопоставлены веса, Ее писал задумчивый Беллини.
Мы потому ее и узнаем, Что сколь бы ни был длителен содом, Он выгорит дотла и — перестанет; И окоем, очерченный окном, И сумерки, творящиеся в нем, Натруженным глазам твоим предстанут:
Возможно ли, чтоб воды так текли, Чтоб так над ними горбились мосты, Чтоб мир тебе такою щедрой данью Давался без прикрас и суеты, Возможно ли... так тихо скажешь ты, И в голосе твоем почти страданье.
Ты — блудный сын, которого влекло Наружное пространство, что легло Невыразимо грустным расставаньем; Ты смотришь сквозь прозрачное стекло: Стекает капля, поднято весло, И ты согласен с этим расстояньем.
***
На слишком близкое, слишком близкое Я подошел к тебе расстояние, Все расплывается, сердце стискивает, Бог весть откуда это сияние.
И ты прекрасна ли, я ли выдумал, — Что за бессмыслица слов двоящихся! Из прошлой жизни я время выломал И вставил шарфик твой, в ветре длящийся.
И вставил шаг твой, навстречу льющийся, — Взаимность тела и тяготения, И невесомое тех дней имущество: Дрожанье воздуха вослед движению.
***
Так расскажи когда-нибудь себе, как ты бывал в приюте престарелых актеров. Розовым младенчеством их спелых, печеных лиц приближен был к судьбе
живущих — лицедействует беда: маразм с горчинкой благородной речи, “заслуженных” морщинистые плечи, цветник, паркет, — все правильно, — судьба
недаром нас приводит в тесный клан отживших жизнь восторженно-невинно, где смерть, как малолетний хулиган, скорее ищет повод, чем причину,
чтоб посетить кого-нибудь из них (а остальные робко затихают); я знаю только то, что вижу, знаю, как дорог мне колеблемый тростник
и эти окна, вымытые чисто, с великолепной осенью слезливой. И глаз старухи перезревшей сливой глядится в умирающие листья.
Мы смертны. Нас не любят или любят. Мы радуемся. Нам бывает страшно. Господи, как все это неважно, когда, вздохнув, снимают на ночь зубы.
***
В моей чернильнице давно живет паук, И я тихонько трогаю рукою Тончайших нитей серебристый пук, Осыпанный чернильною мукою.
Здесь целый мир, засохшая страна, Где есть хребты, долины и вулканы, Прекрасный мир, без цели и творца, Он так похож на мой, что даже странно...
***
Дебил
Он прячет лицо и воет, — Так страшно летит электричка! И тьму за окном успокоит Лишь запах пальто сестрички.
И мы изъясняемся трудно, И нас утомила дорога, И мы, в нашей тьме беспробудной, Дебилы Господа Бога.
***
В поезде
1 Мальчика сальные пальцы Пористый мнут пирожок. Вагонные сонные лампы Катают на лицах желток.
В недрах дремучего зверя — Тучной и тягостной тьмы — Поезд нору свою сверлит.
Храпящих раскрытые рты Качаются мерно и мертво. Трудно любить подряд Желаний их воздух спертый, Каждого душный ад.
Ритм этот странный, рваный... В тьму, словно в смерть, смотреть. Но туда еще рано, рано, Жизнь еще надо терпеть.
2 Вислая нить проводов Тянет свое вдоль окна, С горькой покорностью вдов Вниз опускаясь и на- Верх выбираясь опять, Вкось полосуя пейзаж... Что у живущего взять, Кроме прорех и пропаж, Кроме осенней земли В комьях тяжелых, буграх, Кроме безумной семьи, В прах разлетевшейся, в прах.
***
Без меня
Золотистая моль в вечереющей комнате вьется, Пропадает за шкафом, взмывает под потолок, И к окну подлетая, с лучом золотистым сольется В ослепительный трепет, в сплошной светоносный поток.
Там, где нет никого, как легко попаданье! Мир, в котором изъяты сомненье, надежды и боль, В пустоту излучает свое золотое сиянье И находит, находит свою золотистую моль.
***
Выход — в безумие, нет, в бормотание, В рваную, глупую, жалкую речь; Вот она, тихая, с небом братание, — Зимнего холода синяя течь.
Вот она, складная, ложь во спасение, — Низка стекляшек в обмен дикарю; Косная, темная, во искупление Чуткости зряшной, пригодной зверью.
***
Тот край, где чувственным узором Зной зыблет жаркие границы, И переливчатым пробором Проходит ветер по пшенице.
И берега сползают к морю, Как раб к ногам, прося пощады, И словно ропот в древнем хоре, Листвы взволнованное стадо.
Но вот, — гроза. Потоки между Лопаток улиц взбухнут вскоре, — То мокрый город, сняв одежду, Ее выкручивает в море.
А через час — закат лимонный, Опять светло, омыто, людно. Так улыбается спасенный Улыбкой вымученной, чудной...
***
Ломая лед по кромке мерзлых луж На берегу холодного залива, Ты обнаружишь, что не так уж чужд Гармонии смирения и нужд Родимых книг: Екклезиаст и Иов.
Та женщина, с которой всякий раз Был внове мир, которая преступно Тебя в уме держала про запас, — А ты смотрел до онеменья глаз, — Теперь почти всегда тебе доступна.
Но что тебе теперь, — тогда, тогда... Взамен невыразимо трудной страсти Снисходит поздней мудростью строка: Дарить нам счастье надобно пока Оно для нас еще немного счастье.
И понуждая памятью те дни Озвучить снова шелестеньем платья, Овеществить прорехами скамьи С застрявшим сором, и ее в тени, Ты ничего не чувствуешь, — проклятье!
Но это было, я ее любил!.. И оглянувшись, чтоб найти приметы, Ты натыкаешься на этот поздний пыл И вздрагиваешь — ты ли погасил Блеск этих глаз, сиявших прежде светом?
***
Город спускается к балке, Прыгает в темень ночную и выбирается жалкой горстью домишек вслепую.
Свет, проплутавший, как сыщик, в путаном лепете листьев, тонкими струйками прыщет на кукурузный булыжник.
Тепло. И спиною жмется тень в закромах подворотен. Городу что-то неймется, он, как потерянный, бродит.
Нервно сжимает запястья ветвей и тасует листья город — свидетель несчастья и сатанинского свиста.
И, находившись до лая псов дворовых, затихает, в светлеющих пальцах сжимая окраину, белые хаты.
***
В дождливый день читать роман С неторопливою завязкой, Где кто-то полюбил мадам И нагло хвастает подвязкой...
Пока мадам готовит месть, Влюбляя юношу обманно, А юноша спасает честь Высокородного болвана,
Я так живу, как будто лет Мне впереди безумно много, А прошлого в помине нет, — Есть я за пазухой у Бога.
Есть ровный безмятежный плач, Дождя пузатые колеса; Есть нервный суетливый ткач — Судьба, к которой нет вопросов.
Осуществится ли обман, Которым полон воздух влажный, — Как, чем закончится роман, Мне, в сущности, совсем неважно.
***
Воспоминание
Брату На рейде веселятся корабли, Осенней мухой небо цепенеет, И праздник синего и красного: Дюфи.
То мелкий дождик по бульвару сеет И с черных веток редкие листы Мгновенным махом подчистую бреет,
То солнца неподвижные лучи Легко и просто землю утешают Холодной ласкою, не трогая почти.
Такое равнодушие вселяет Последнюю отвагу в тех, кто сир, Поскольку справедливости не знает
Природа, — вот, устраивает тир: Порывы ветра наугад пуляют По горизонту нищему, как Ир.
Так осень властвует. И побуждает Меня создать такой широкий мир, Какой и в ней самой едва ль бывает.
***
После смерти
1 Уходи умирать на забытый чердак, Забирайся под кровлю, заползай под пиджак, Подбери свои ноги к плохому лицу, Замыкайся в себе, ощути теплоту.
Не увидишь усталых, растерянных лиц, Оплывающий свет, закипающий шприц, Не услышишь мышиной возни у одра, Только ужас нахлынет, как дождь из ведра.
Все. Не нужен тебе ни обет, ни зарок. Только здесь ты почувствуешь, сколь одинок. И впервые не нужно об этом сказать: Слишком плохо тебе, чтобы снова начать.
Отпусти свою память и все, что прочел, Все, что верил — не верил, справедливостью счел, Лишь бы весь этот хлам позабыл, как не знал, Невозможный вопрос возле губ не дрожал.
2 И я в пустую комнату вхожу, На улице пустой глотаю воздух, Какую-то нелепицу твержу Невесть о чем: о кладбище и звездах.
И невесом, как порченный орех, И к делу так же точно не пригоден, С ненужной лаской понимаю всех И от любви единственной свободен.
И все кому-то нужен, а зачем? Смерть вовсе не страшна, но след ее пребудет Попыткой свыше сил постигнуть этот день, Когда не будет нас, и ничего не будет.
3 Еще страшней и одиноко, И на губах смиренья привкус: Твой мир — всего один из многих, И вовсе он не в центре мира.
От всемогущества — ни крошки, Утерян взгляд судьбы особой, Отметившей тебя с рожденья, И ты никем не опекаем.
Ты можешь быть, и можешь не быть, И, согласись, совсем случайно Ты в этой осени печальной. Природы жесткое молчанье: Ну что ж, живи, ты не мешаешь.
Свободней нищих и погоды, Ненужней луж и павших листьев, Мне так впервые без надежды, Без праздников и перерывов.
4. 2 ноября 1976 Сегодня здесь случилась смерть старушки, и, тупо глядя в отсвет фонаря, держа унылую больничную ватрушку, я вспомнил: ровно год, как нет тебя.
И, понимая бесполезность даты (что мертвому, в его пустой судьбе, чередование рассвета и заката!), я пробую не думать о тебе.
Ведь память, распуская свои перья, родное застит: обреченность глаз и то прекрасное, по сути, недоверье, с которым ты выслушивала нас.
За ним уже проглядывало что-то превыше наших страхов и рутин, бесстрастное, как чуждая природа, к которой ты была на полпути.
И что уж говорить о нашем вздоре из утешений, доводов, молитв! (“Кого ебет, мой друг, чужое горе”, — сказал мне одинокий инвалид.)
Как ты боялась приближенья ночи! И я, когда поверил, что умру, смотрел в ее живое средоточье, в оконную дичающую тьму.
Я различил корявый древний тополь, за ним неясный, призрачный завод, а дальше, как сказал поэт, Петрополь вставал из гиблых и глухих болот.
Я всматривался в “чудище огромно”, не понимая, для чего я здесь, достаточно свободный и бездомный, чтобы считать своей любую весь.
Когда от свернутого свитка ночи остался след темнеющей каймы, я все еще всерьез себя морочил, пытаясь быть хозяином судьбы.
И тут же сладко понял: я не волен крупицы ни прибавить, ни отнять, не потому, что чем-то обездолен, а потому, что нечего менять.
И, подтвержденьем вспыхнувшей догадки, чертя холодную и ясную дугу, взлетали птицы с угольной площадки на голую фабричную трубу.
5. Видение Я в смерть вошел, как входят в переход подземный станции метро конечной. Теперь я буду в этом мире — под невероятным вашим — и навечно.
О Господи, теперь ни “под”, ни “над”, ни “я”, ни “вечно” не имеет смысла. Пространство — это там, где сад, и время только мысль простая. Числа.
Здесь хорошо, как хорошо дремать в вагоне — ни добра не ждешь, ни худа. О, только бы никто не стал смущать виденьем, что есть мир живых. Оттуда.
***
Лето. Бунин
1 Читаю Бунина, и терпкий вкус Готовности к любви и смерти разделяю С высоким гордым стариком, — Невольно спину выпрямляю.
Живу в саду. И как слепец, Лицом снимаю паутину. Как будто я ее покинул, Так хороша земная жизнь.
2 Дней наших на земле короткое стоянье, как солнечный удар любви звериный пыл: в двудышащем тепле столь тесное слипанье, как будто это жар им полдень одолжил.
И только точный стих, толчков сердечных сумма даст выпрямить хребет, хаос заговорив; так летний вечер тих, щепоть дневного шума и путаницу бед в закате растворив.
***
Любимая, любимая, любая, Какой обман твой несравненный свет! Пузырь земли, нелепая, живая, Инстинкта нечленораздельный бред.
Как насекомое, мучительно влипая В смолу, узором станет в янтаре, Ты, сила бестелесная, слепая, Вдруг женщиной хохочешь во дворе...
***
Каким угодно будь, каким угодно: Прекрасным, никаким, невыразимым, Зачем тоской сказать Тебя достойно И мерзостью бесплодия томимы?
И только послушанье — спелый опыт: Стать слухом, зреньем, обратиться в малость, Так просто и понятно сделать, чтобы Не нам хотелось, а Тебе бывалось.
***
Из цикла “Настоящее продолженное”
1 ...и вот опять идут простые дни без рифмы и размера. Очень рано встаю, готовлю чай и умываюсь... Какой покой в обыденных словах, написанных на следующий вечер, когда от света — еле видный след, зажившая царапина, но утром те пять минут, когда привычка жить еще не обрела привычной власти, — вся чернота холодной зимней ночи да две полоски света на стене от окон, где проснулись часом раньше, — вот все, что есть, помимо горечи душевной, столь беспричинной и несоразмерной, что удивленный и чужой следишь, как тело медленно встает и суетится, и ставит чай, и прячется в одежду, и все затем, чтоб не успел додумать простую мысль: тебе дарован день, ты — избранный сосуд в каком-то смысле, но смысл и цель настолько далеки от ежеутреннего сонного похмелья, от сложенных в бессильи длинных рук, от коридора тесного, в котором уже в дверях опомнившись, не верю: и это я в шатающемся теле?
2 Сегодня день — за все не дни награда. Все так совпало: редкой тишиной души, и тихим местом у окна я награжден за месяцы бездушья. Тихий ангел спокойно направляет трезвый взгляд на вымерзший пустырь, где два скелета больших деревьев связаны веревкой, и простыни дубеют на ветру, старуха бьется с мокрым полотенцем, а мальчики затеяли игру беззвучную отсюда. Светлый контур многоэтажной ряби новостроек виднеется вдали на горизонте. Все видимое только подтвержденье, — наружная судьба моей души, но странным образом и вправду существует... Я медленно живу. Свет угасает. Сначала исчезают новостройки, старуха возвращается домой, деревья проступают черным знаком. Я вспоминаю строки из стиха, написанного раньше: “Бог дарует обитель тихую...” И повторяю: “Бог дарует...”
***
Моя природа — вслушиваться в звук, До времени возникший и летящий, И по его способности разящей Догадываться, кем натянут лук.
И вся моя работа — звук сберечь, Протяжный отклик, свойственный природе, Благословить на медленные роды И с горечью отдать в людскую речь.
Так неизбежно зреет сталактит: Чем тише я, тем звук сильней и внятней, Чем меньше я — тем строже, тем громадней, Исчезну я — он все заполонит.
***
Армения
Кладка древнего храма на каждой горе, — Вот где славно устроились мертвые души. Вот и все, любопытный, о древней поре: Кто-то жил, кто-то строил и кто-то разрушил.
Ты забрел посмотреть? На здоровье, смотри. Можешь тронуть рукой проходящую тучку. Приобщайся к местам, где веками пасли Толстозадых овец средь верблюжьей колючки.
А теперь вот закат обещает полям Неплохую погоду на дни наших странствий... Ничего, ничего, кроме свойственной нам, Угасающей боли гражданства.
***
Тбилиси
Д. Шнеерсону Теплый город с персиянским рынком, Я воспоминание устрою, Как устраивают праздник по старинке Горцы над извилистой Курою.
|