New Page 0

ВИД ИЗ СЕБЯ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Вид из себя, надоевший единственный вид.

“Да, есть мертвые и живые мысли. Мышление,

которое движется по освещенной поверхности,

которое всегда можно проверить нитью причин-

ности, - это еще не обязательно живое мышление.

Мысль – пусть она уже давно приходила нам на

ум – становится живой только в тот момент, ког-

да к ней прибавляется нечто, уже не являющееся

мышлением, уже не логическое, так что мы чув-

ствуем ее истинность по ту сторону любых оп-

равданий, как якорь, которым она врезалась в со-

гретое кровью, живое мясо… Великое понимание

вершится только наполовину в световом кругу

ума, другая половина – в темных недрах естества,

и оно есть прежде всего душевное состояние, са-

мое острие которого мысль только увенчивает как

цветок.

Р.Музиль

Почему некоторые воспоминания обладают такой неотвязностью? Чаще всего в эти минуты ничего не происходило. И душевное состояние было довольно обычным, разве только какая-нибудь мелочь, в которой может быть все дело. Вот я иду через поле, заросшее верблюжьей колючкой, репейником и другими не менее цепкими травами, к озеру Севан (но это неважно), позади кособокое здание трехэтажной гостиницы, откуда я только что вышел, и ни озеро, ни гостиница почему-то несущественны, а именно здесь, в середине поля, где так ясно вечереет, и где я не испытываю ничего особенного, кроме, быть может, ясного сознания этого, да еще широкого охвата и гостиницы позади, и озера впереди, и неба над головой, и красноватой жесткой земли под ногами.

*********

Все мы состоим из нелепых претензий и комплексов. Но у некоторых они почему-то расположены в симпатичном порядке, трогательном, что ли?

*********

Поэзия - это не умение особого рода. Это невероятная попытка истинного знания, построения мира не путем расчленения, анализа (что делают науки), а путем гармонического соединения, творения, и попытка, конечно более или менее обреченная, потому что элементы, из которых созидается этот мир не первичны и не пусты, а главное, многосмысленны, символичны, и между ними и тем, что они обозначают, нет единственной и четкой связи. Но сама попытка (там, где она есть), настолько велика, что встречаясь с очередной неудачей, мы недаром испытываем трепет.

Ведь если есть только то, что представляется нашему, искаженному научным методом, разуму, а именно: человек должен вырасти, размножиться, постараться сохранить потомство и умереть, и все это, якобы, для сохранения вида Homo (который непонятно зачем сохранять), то какой нелепой «прелюдией» к этому размножению служит культура, со всеми ее сложными ритуалами, от моды до разговоров об искусстве. И все это, чтобы произвести акт, который точно так же производился первобытным человеком.

Писатели, которые крупным планом показали эту коллизию: Экклезиаст, Лев Толстой, обэриуты, Беккет – юмористы по существу, бытийные юмористы.

Вовсе не идеи определяют суть данной культуры, не разум, но его предпосылки, то, о чем люди не думают, но считают реальностью. Такой реальностью для нашего мышления является, например, то, что мы живем в равномерно развертывающемся времени от прошлого к будущему, что совершенно неверно для человека средневековой культуры. Как только меняются эти предпосылки, меняется культура, и сами собой исчезают идолы, которых никакая сила, казалось, не может опрокинуть.

Человек, страдающий, что мир устроен не так, как ему хотелось бы, как ему вздумается, а потом позволяющий миру быть таким, каков он есть (или никаким) - вот эволюция поэта. Те, кто застревает на первой стадии - грустное зрелище неочищенного страдания.

Пушкин чувствовал бренность человеческого существования с такой остротой, с какой чувствует человек, становящийся монахом, но он находил в этом какую-то печальную сладость, какую-то особую гармонию, в чем-то это сродни Франциску Ассизскому, у которого был дар любить страдая.

Между Пушкиным и Гоголем пропасть не столько литературная, сколько связанная с ощущением человека и его психологии. Гоголевское открытие «типа» определило наши вкусы, литературные и даже жизненные, в этом его гениальность, он угадал пути развития психологии. У Пушкина тоже есть "тип", но это просто человек определенных качеств, поступать он может довольно свободно и даже вопреки своим качествам. В этом его свобода, казавшаяся естественной не только Пушкину, но и вообще хорошим прозаикам его времени (Вельтман), значит, таково было их ощущение человека. Не то у Гоголя. Его "тип" полностью определен своими качествами, это почти математическая задача, где все выводы уже заложены в начальных условиях. Гениальность Гоголя в блестящем развертывании действия, при котором герой подтверждает и проявляет свои качества. Конечно, это открытие очень удобное для человеческой рабской психики, нам удобнее воспринимать образ, который целиком помещается в какие-то рамки, собственно, только это мы и называем образом. Постепенно мы стали смотреть на людей по-гоголевски, мы видим в них "типы", гоголевский «реализм» породил схемы жизненного сознания, далекие от реальности.

Тупик, в который ведет такая "типизация" чувствовали и Толстой, и Достоевский. Первый попробовал выйти в объективность, в некое "оно", которое наблюдает и показывает события и "типы" со всех сторон, но все равно ощущение свободы героя в его время, очевидно, было безнадежно утеряно, и этот объем лишь расширяет рамки "типизации" героя. Достоевский попробовал дать ощущение свободы за счет максимальной психологизации, там, где она граничит с тайной. Обе попытки замечательны, но на наше ощущение жизни и людей как "типов" оно не повлияло.

После презентации выставки, прошедшей вяло, ввиду отсутствия закуски и выпивки: «Искусство требует жратв».

Русская поэзия все-таки развивалась в русле довольно однобокой традиции. Эта традиция колебалась между хорошей простотой и изощренностью, но не допускала простодушия. И до сих пор не допускает. Того простодушия, для которого поэзия только материал, для которого само высказывание есть поэзия. У нас невозможны Аполлинер и Превер, верней, возможны, но никто не считает это поэзией. Здесь нужен идеальный вкус и чувство меры, чтобы не впасть в формализм или дурацкую "исповедальность". Впрочем, простодушие спокойно обходит эти камни преткновения.

Хороший читатель любит искусство за то душевное усилие, которое пришлось затратить, чтобы его полюбить. Поэтому прекрасны не "блестящие", "талантливые" вещи, а вещи, "втягивающие" в себя. Поэтому так редок хороший читатель.

Может, тут некий закон равенства затраты энергий. Чем больше душевной энергии затрачивает автор, чем глубже он проводит вещь через себя, тем больше энергии нужно затратить читателю, чтобы полюбить вещь. И тем, возможно, она прекраснее...

В лучших стихах Мандельштам ворошит вещи, ворожит вещами, давая им неожиданные и сокровенные эпитеты, потом бросает их, отталкивается от них, пытаясь сказать несказанное, то, что дается нам в простом прикосновении, запахе, взгляде, дыхании и называется визгливым звуком жизнь, и не сумев, в изнеможении возвращается к вещам. При всей непонятности смысла эти спады и подъемы так понятны, что ничего больше не надо...

- От нечего делать, - отвечал я, чтоб отвязались, пока не понял, что говорю совершенную правду. Мне действительно больше нечего делать в этой жизни, и хотя в каждый момент кажется, что есть что-то важнее, в конце концов все оказывается чепухой. Пусть и это, и писание - чепуха, но какая-то постоянная, вечно обновляющаяся чепуха, хоть временами собирающая меня из раздвоенности, растроенности - в одного человека, забывшего свое "я". Да, да, через предельное сосредоточение на этом "я" как раз и выходишь ко всему - это путь лирики, и в этом она похожа на медитацию.

Поэт - это человек, приходящий в отчаяние от мародерства, распространенного в природе и обществе, в отличие от большинства, старающегося не замечать этого, и меньшинства, пытающегося использовать. Но это отчаяние странным образом рождает в нем энергию...

Стихи должны быть не иллюстрацией идеи, мысли, что совсем ужасно, даже не плотью, данной мысли с тонким мастерством, но преодолением мысли, ощущения, родивших стих, какими бы привлекательными они ни были... этого, пожалуй, в нашей поэзии совсем не было. В прозе, может быть, у Достоевского.

У Заболоцкого в изломах его косноязычия и тугодумия зияет сама природа. Вот награда за смелость быть самобытным.

Читал книгу несомненно умную, в каждой строке которой было тонкое понимание нынешней ситуации в жизни и искусстве, и поймал себя на раздраженном чувстве, которое можно выразить примерно так: быть постоянно умным среди безумия не слишком умно.

Я, наконец, понял, что объектом поэзии и ее целью является не вещь, и не состояние, а "вещь-состояние". Не одно через другое, а именно "вещь-состояние", как, очевидно, у японцев и китайцев. Кстати, для создания "вещной" поэзии есть приемы, для создания поэзии "переживаний" - тоже, но для того, чтобы получилась "вещь-состояние", нужно творческое погружение в пустоту, откуда выходишь с безошибочным языком.

Ошибка актеров, читающих стихи - они играют сюжет, а нужно играть слово. Это верно и относительно пьес Гоголя - у него слово поэтическое. Все дело в том как, а не что. Это понял Юрский. Только такой гений, как Смоктуновский, мог не обращать внимания на эту проблему – и все получалось.

Самый большой грех - боязнь казаться смешным, вообще предугадывать реакцию людей на тебя... Ведь при этом мы теряем свободу проявить ту "особость", которая есть в нас, может быть, ради которой мы и есть, единственное оправдание бессмыслицы существования. Эта "особость" должна быть смешна другим, кроме природно близких людей, поскольку смех - орудие общественного самосохранения.

Бытие определяет сознание тех, у кого нет сознания. Для остальных сознание определяет себя по собственным законам, как бы ни упирали люди "здравого смысла" на зубную боль и т. п. Другое дело, что законы эти таинственны, «пути Мои – не ваши пути...».

Все-таки, искусство - это всегда гимн бытию. Не в смысле оптимистического приятия, а в смысле полноты существования. Трагическое мироощущение, даже проклятие - тоже гимн.

При этом реализм, предполагающий узнаваемое описание реальности, довольно странный метод. Чтобы пропеть свое отношение к бытию больше подходит лепет ребенка, чем разумное воспроизведение схемы житейских отношений. Это прекрасно понимали те художники, которые от описания переходили к заклинанию. (Поздний Мандельштам - это заклинание бытия, идущее от веры в мощь и реальность слова).

И все-таки описание нужно, как стадия. Те, кто сразу переходят к заклинанию. слишком легковесны и непонятны - в том смысле, что мы не чувствуем их системы координат, точки отсчета - это обособленная система, понятная только себе самой. Тот, кто прошел муки и безысходность описательности, бесплодные попытки на рациональном уровне выскочить из нее - понятен нам, поскольку он сохраняет общее с нами прошлое, вкрапленное в его нынешнюю свободу.

В принципе, нет оснований сомневаться в совершенстве любого искренне пропетого гимна. Но концептуализм, например, сознательно ищет способ воздействия на зрителя, при котором гимн возникнет в нем. Он провоцирует его в воспринимающем. Но так не получается. Очевидно, в искусстве важно пропеть свой гимн, и он найдет свой хор. Можно указать человеку, что все, что попадает в поле его бытия является гимном. Но этого искусство сделать не может, этого не может даже религия в большинстве случаев.

А впрочем, при полной анонимности, быть просто указующим перстом на полноту бытия, - это, наверное, высшее искусство.

Попробуй быть с пошлым человеком - не пошлым! Когда ты с ним один на один и нет третьих (зрителей, способных оценить твою игру), а он ждет от тебя понятного ему, т. е. пошлости, а ты все-таки хочешь понравиться ему, как и всякому человеку...

Христу нет дела до нравственности. Все плохое плохо потому, что человек теряет божественно-беззаботное чистое состояние души, называемое царством небесным. Он осуждает не поступки, а незнание человеком лучшего в себе.

Весь трагизм нашего времени состоит в отсутствии трагического.

Бог не знает эпитетов. Вещь существует и довольно. Эпитеты - это наша неспособность принять вещи в полноте их существования. Что касается фразы из «Бытия»: «И увидел Бог все, что Он создал, и вот, хорошо весьма», - это, скорее всего, перевод с божественного на человеческий.

Кто интересуется истинно живым в людях постоянно слышит упреки в равнодушии. В чем дело, им неинтересно или страшно?

Поэт не "вне" и не "в"... Он занимает место, которого не существует, и это явлется таким же чудом, как совпадение смысла и звука, которого вообще-то, быть не должно...

А. Человек - производитель дерьма. В лучшем случае вся его жизнь уходит на то, чтобы справляться с собственным дерьмом. В лучшем случае...

Б. А, может быть, в лучшем случае нет этой проблемы?

Есть два способа обозначить реальность, т. е. то, что для тебя реально... Первый - настаивать на том, что тебе важно и дорого, каким бы смешным это ни казалось остальным, второй - ирония по поводу общепринятого видения реальности, но только тогда, когда сквозь нее просвечивает твое "истинное" видение. Отношение к умным ироничным людям не однозначно: с одной стороны их видение дает неожиданную глубину, контрастность (поскольку отсчет идет от пошлости), с другой - они как бы причастны к пошлости, от которой отталкиваются в своей иронии. Первые же к пошлости не причастны, но именно поэтому войти в их мир так трудно, он почти безумен, нигде не соприкасаясь с миром обыденным.

Не понимаю, почему искренно не ответить детям на их вечный вопрос: «чем же, все-таки, занимаются люди?” Ответ будет примерно такой: "Убирают свое дерьмо или - шире - дерьмо своей цивилизации, а если остается время, пытаются забыть, чем они занимаются." Как всякое обобщение, это будет всего лишь правдой. Не истиной.

Это даже не страна дураков, это - страна попугаев, которых в последнее время научили говорить: "Попка дурак".

Язык Платонова - это язык, которым могла бы говорить природа, тело, т. е. он снимает вечный дуализм, который неизбежно присутствует в мышлении. А поскольку язык все-таки должен содержать смысл, у Платонова в каждой фразе присутствуют противоположности, уравновешивающие себя и как бы уничтожающие друг друга. Оптимизм фразы погашается грустной интонацией и в итоге действительно проступает "тело бытия" вне добра, зла, веселья, грусти и т. д.

Все, чему придаешь особое значение, неправильно.

Много поэтов, настаивающих на духовном откровении... Поражает вторичность их откровений. Впрочем, боюсь, это заметно только современнику, потом они попадут в "плеяду" и отдельные их находки, может быть, станут цитатами. Есть способ "проспать" жизнь, есть способ "проработать" жизнь, т. е. найти такое занятие, от которого с неохотой отрываешься поесть и поспать, и есть способ "прооткровеничать" - тоже своего рода любимая работа. И ведь разница-то почти неуловимая между подлинным и вторичным откровением, но она есть, и лакмусовая бумажка – тщеславие.

Странно, что люди ходят с открытым лицом и прикрытым телом. Если и есть что-то неприличное в человеке, то это лицо, на котором ясно читается его история, его нынешнее состояние, и бывает это так неприлично, что безмолвная задница по сравнению с этим - верх целомудрия. Разве что все надеются, что грамотных мало? Но если даже один...

Здравое отношение к искусству (и даже шире - к культуре): как к милому ребенку, который может брякнуть истину и тут же забормотать невнятицу и нелепицу, и все это никак не отменяет тяжелого труда жизни, в ее тоскливой длительности.

"И блаженное бессмысленное слово в первый раз произнесем."

Вот к чему стремится поэзия. К бессмысленному слову. Но для того, чтобы оно было воистину блаженным, нужно пройти через холод смысла и когда смысл заведет в тупик (а он обязательно заведет) решиться как в бездну - в бессмыслицу.

Вообще, это извечная проблема оргиазма и числа (меры), как назвал это Голосовкер. Оргиазм, полная свобода, почти (а может, не почти) - безумие, но и абсолютная неконтактность, чистое переживание для себя (да и себя-то нет?). Число - абсолютная выстроенность, соразмерность, гражданственность.

В каждом человеке это соединяется в уникальной пропорции.

Поэзия - это подход к "оргиазму" на очень опасное расстояние, но обязательно через "число", чтобы в оргиазме осталась хоть лазейка для понимания.

Каждый художник борется со своими демонами в полном одиночестве, совершенно не представляя, какое значение может иметь его борьба для других людей, да что там людей! - хоть для одного еще человека в мире.

Может быть, эти демоны для него одного и существуют (как у Кафки врата Закона). Поэтому все проблемы гражданственности в искусстве выдуманы либо лицемерами, либо дураками.

Есть поэты и переводчики. Переводчики переводят мысли и чувства на поэтический язык, у поэта мысли и чувства рождаются в языке. Как и всякий органический процесс, роды эти не ускоришь и не замедлишь, к тому же попутно рождается масса шелухи. Отбор - это уже дело ума поэта, но только из рожденного, а не переведенного. Иначе будет мертвый плод весь в швах от бесплодных усилий составить то, что изначально должно быть целым.

Сегодня увидел на улице, как рассмеялся кретин, почти дебил (он кого-то увидел), как озарилось его лицо, и понял, что в этих точечных вспышках эмоций мы все равны. Мы не равны в "контексте": в умении вести себя, в предугадывании реакций других людей, в понимании чего-либо. Но ведь это уже не жизнь, это мир, выстроенный разумом и реальный только для него.

Ничто так не мешает жить, как наши фантазии по поводу переживаний других людей. Это именно фантазии, ибо понять, что чувствует другой человек мы обычно не можем, а почувствовать - и того меньше. Но мы видим, что человеку плохо и не можем не фантазировать, потому что любое занятие рядом с этим "плохо" становится несерьезным и только усугубляет безотчетное чувство вины перед страдающим.

Оговорка: внебочный сын (кентавр из внебрачного и побочного).

Сознание отнюдь не божественно. Ведь никто не станет говорить, что палка, меч или пушка - божественны. А ведь сознание такое же постоянно совершенствующееся оружие для более успешного выживания, как ему (сознанию) кажется. Как и всякое оружие, оно - само насилие. Смотрите, как самодовольно убедительна логика, как убийственно подчиняет сильный интеллект, скажем, Толстого. Все живое, рождающееся - сплошная любовь, в нем нет сознания, но как оно безошибочно! (младенец, росток). Сознание появляется там, где нужно удержать, сохранить, продлить. Значит истинен только вечный момент творения, вечное сейчас. Богу нет дела до того, что будет с сотворенным, Он весь в творении. Собственно, ничего сотворенного и нет, есть непрерывное творение и неправильный взгляд сознания, которое, чтобы рассмотреть, должно остановить, обобщить. Итак, между сознанием и любовью-творением нет ничего общего и поэтому так безуспешны попытки сознания доказать бытие Бога. А показать - пожалуйста, этим и занимается искусство, когда художнику удается "потерять сознание".

Еще о Платонове. Ему удается совлечь смысл с языка, обнажить его скелет, конструкцию, а поскольку в ней, в самой конструкции языка, заключен духовный опыт говорящих на нем, мы, читая Платонова, получаем ощущение непосредственного соприкосновения с истиной.

Заклинания хороших историков вникнуть в другой способ сознания, вычленить его из быта, документов, писем, литературы - благая, но безнадежная попытка. Мы можем увидеть не их способ сознания, тем более, не наш, а отношение нашего к другому. Наше сознание, как фон, высвечивает те или иные краски иного ( при этом неизбежно искажая их), а какие-то краски сливаются и вовсе не видны...

Чего же стоит наш ум, который познает только отношения!

Всякое дело есть отвлечение от себя и уже потому отдых. Художник работает из себя, а особенно - лирик. Эта замкнутость на себя - тяжкий крест, а особенно с возрастом, когда проходит угар эгоцентризма и чувствуешь свою мгновенность и неважность во времени и пространстве...

Страшная близость Кафки - что ни откроешь: дневники, рассказы, письмо к отцу.

Еще о Кафке - он хочет избавиться от метафор. Метафора - это очеловечивание природы. Он же хочет протокольного описания бытия без привнесения чувств. Как описал бы Бог. Задача невыполнимая, но само намерение - гигантское. Самое интересное, что при таком описании возникает очень концентрированное чувство - картина какого-то вселенского страдания.

Я разучился спорить. Мне так интересно любое проявление человека, его образ, что какой бы бред он не нес, мне интереснее наблюдать, чем спорить. В молодости мне нравилось увлекать, я чувствовал подъем, который выносил меня как бы к истине. Сейчас это прошло, как болезнь, мне хочется только видеть, а чтобы "меня" вообще не было.

Какое ложное состояние – готовиться писать! Вот ты обеспечил себе одиночество на пару часов, и... черта с два! То схватишь книжку, то просто сидишь в прострации. Все это напоминает подготовку к любви извращенца. Начать писать можно только не готовясь и не думая, когда нет зазора между мыслью и записью.

"Замок" Кафки очень зрелая вещь. Она противится всякому разбору, который волей-неволей превращает сложное ощущение в банальную мысль.

И все же... Основное ощущение: любая мысль, любое высказывание человека всего лишь домысел его о бытии. Эта попытка всегда жалка, потому что человек слаб духовно и физически, его правота сомнительна и сильно зависит от состояния. И все-таки эта попытка прекрасна и истинна, потому что зная все это, человек на нее решается, может быть в каком-то затмении или безумии...

Мне кажется, Платонов писал романы из-за какой-то инерции формы. Ведь он писатель малого пространства, у него каждая фраза - роман, она всасывает всю жизнь, после каждой точки кажется, что дальше не нужно. Рассказ еще охватываешь, его сюжет, герои не вступают в противоречие с силой фразы. В романе все сюжетные линии кажутся ненужными и затянутыми.

Вознесенский бросает слово, как плоский камешек, который должен сделать как можно больше подскоков в море сознания и, булькнув, утонуть. Что и происходит.

В искусстве важен не результат, не продукт, а сам художник. Ведь это единственный род деятельности, где человеку позволено ( и даже необходимо) быть самим собой. Все прочее формирует человека в зависимости от нужного результата (кто платит деньги, тот ...). Когда в искусстве господствует этот рыночный принцип, последняя отдушина закрывается, и тем, кто хочет быть самим собой, остается только погибнуть. Но и общество очень быстро вырождается, хотя вроде бы все разумно, все "при деле". Такова цена отсутствия истинных художников, "бездельников", по мнению недалеких умов. Но есть ли дело более важное, чем попытка быть самим собой (это всегда попытка, потому что добраться до глубины замысла Бога о человеке почти невозможно). И сама эта попытка так важна, что результат рядом с этим не так уж и важен. Настоящий читатель всегда оценит эту попытку, пусть неудачную, как реквием по своей загубленной свободе. А критик будет рассуждать о сюжете, фабуле, форме, упуская, что самое важное происходит не на уровне мысли, вложенной в произведение (даже если художнику самому так кажется, что ж, и он - человек), а на уровне именно этой попытки быть самим собой, добраться до себя, что так чутко отражает любая форма.

Чувство справедливости почти всегда заводило общество в тупик. Потому что у тех, кто его провозглашает, в основе лежит "прекрасное чувство равенства со всем живущим", боль за страдающих, но у тех, кто его осуществляет и пользуется его плодами, насаждая новую, гораздо большую несправедливость, - в основе лежит чувство зависти. В этом психологическая подоплека всех революций и удручающе однообразых их последствий.

И. Бродский - поэт будущего. Причем не того будущего, которое обычно имеют в виду, - через одно-два поколения, - а совсем уже запредельного. Есть гипотеза, по которой наша расширяющаяся Вселенная когда-нибудь начнет сжиматься. Бродский - поэт этой катастрофически сжимающейся Вселенной, в которой время идет вспять, кратчайшие расстояния оказываются непреодолимыми, а огромнейшие - кратчайшими. Предмет дематериализуется в мысль, мысль - в предмет, и все это мгновенно, без предисловий и промежуточных выкладок.

Если бы мертвый сразу менял форму, становился совсем не тем, чем был при жизни, было бы не так страшно. Ужасает преемственность формы при непостижимом изменении сути.

Люди не любят получать действительно новые впечатления или узнавать новое, они стремятся разнообразить уже знакомое, усвоенное. Действительно, отчего так любят привычный язык искусства или с удовольствием ходят на встречи со своими идейными кумирами. Что, они не знают, что эти кумиры скажут? Знают даже как скажут, и в этом-то находят удовольствие. Настоящая новизна ослепляет, лишает всего привычного, исчезает "я", - вобщем, происходит то, что человек не любит, но в чем самые проницательные видят единственный смысл.

Безумцы мы здесь все. В безумии родились, в безумии живем, в безумии погибнем. И "тепло" наше пресловутое, российское - надышанное, оно нормальному человеку, может быть, спертым удушьем бы показалось. А к старости и оно исчезает, старость - без дураков, все видит как оно есть... Холод один и одиночество.

Народ... что же это такое? Это вечный страх в тебе перед силой безумной и жестокой - стихией природной. Или ужас среднеарифметического сознания, чуждого, "закрытого" (не достучаться), но опять же в тебе, в твоем представлении. А так... ничего нет. Никакого народа.

И вообще слово "народ" всегда возникает рядом с этой безумной идеей справедливости. Причем в нашем варианте - это: сколько тебе, столько и мне. И довольны, если обоим - ничего. Поэтому этим народом "бухают друг друга" при дележке. Где "народ" - там делят что-то, обыкновенная драка.

Кстати, с этими равенством и справедливостью не все так просто. Поскольку нигде в природе и совместной жизни они не наблюдаются, откуда вообще могли появиться эти представления у человека? Попахивает чем-то высшим...

Эротический видеофильм. Секс на экране отвращения не вызывает, а для нашей диковатой молодежи, может быть, и полезен. Но непереносимое отвращение вызывает то, что это склеено сюжетом. Само существование сюжета. (Очевидно у меня брезгливость только эстетического плана, точнее - литературного). Невыносимо видеть, как сюжет подползает к очередному совокуплению, как скрипят мозги сценариста в поисках повода для акта. Гораздо милее для меня было бы, если бы режиссер вывел всех актеров и, зевнув, сказал: "за работу, ребята", и те занялись работой, а оператор добросовестно и изощренно все отснял. Так что, порнография, по мне, приемлемей "художественности".

История России: то живет при монголах, то сама ими становится. Неудивительно, что все ее боятся.

Ада мне говорит: "Папа, а вот, сердце, которое бьется - это кусок Бога?" Я отвечаю: "Ну, в каком-то смысле - да." Она подхватывает: "Ну да, в том смысле, что оно бьется, подсказывает правду."

Власть - это иллюзия управления жизнью, реальностью, смешное богоподобие. “Будет так, как я сказал”. Это недостаток ума и воображения, потому что не видеть, что все устраивается совсем не так, как ты сказал, может только опьяненное и ограниченное сознание.

Что такое теперешний повальный интерес к "пришельцам" и экстрасенсам? Это жажда целостного миросозерцания, "последней причины". Пришелец, этот нелепый кентавр Бога и науки, как ни странно, вполне утоляет эту жажду для поверхностного сознания.

Во всех случаях, когда человек (чаще политик или журналист) берется представлять "народ", "народное сознание" - дело нечисто. Что уж говорить о журналах, которые размахивают этим словом - ясно, что собралась компания разбойников, пусть и совершенно искренних, хотя после нашего опыта у искреннего человека язык не повернется выговорить слово "народ". Разве что он дурак.

Слава Маяковского держалась на неразличении смелости и наглости.

Дело в том, что в истинной поэзии всегда требуется особого рода смелость - не ползти по логической дуге, пусть и глубокого размышления, а скользнуть по невидимой кратчайшей тетиве, предельно кратко сомкнув посылку и вывод. Ради этого используется что угодно: и неожиданная ассоциация, и неологизмы, и звукопись, и заумь, но все это органично, когда мы чувствуем (не обязательно понимаем) блеск этой тетивы, мелькнувшей в голове поэта. То есть, смелость поэта вынужденная, он чувствует напряжение между сведенными концами "далековатых" (для логики) истин и разряжает их словом. Если же превратить эту смелость в формальный прием, как это сделал зрелый Маяковский, поэтическая сила останется, но за счет наглости, а не смелости. Этот нюанс чувствовали и современники-поэты, но заменяли суть толками о продажности, а потом идеей "расплаты-самоубийства".

Что дает силу жить неверующему? То же, что дает смысл жизни ребенку - надежда на конфету вечером или еще какое-нибудь удовольствие. Можно, конечно, сказать, что и для верующего Бог – огромная «конфета», но это уже зависит от духовного опыта.

Затмение удовольствий, страстей, не имеющих в принципе разрешения: "тугое плоти натяженье", как сказано в стихе.

"Искусство не боится ни диктатуры, ни строгости, ни репрессий, ни даже консерватизма и штампа. Когда это требуется, искусство бывает узкорелигиозным, тупогосударственным, безиндивидуальным и тем не менее великим. Мы восхищаемся штампами древнего Египта, русской иконописи, фольклора. Искусство достаточно текуче, чтобы улечься в любое прокрустово ложе, которое ему предлагает история. Оно не терпит одного - эклектики." (А. Синявский)

Не совсем точно, эклектику тоже терпит. Не терпит лжи, т.е. неверия или цинизма творца. Просто в эклектике это чаще встречается.

Ада слушает рекламу и спрашивает: "Пайка это жена паяльника?

Пастернак: сознание насилует хаос, овладевает им, заставляет поверить, что он таков. Восхищение вызывает ложное открытие - оказывается у хаоса есть законы, хаос-то вовсе не хаос. Чудо, собственно, в гениальной вере самого Пастернака, каждый раз "открывающего" законы хаоса. Поэтому смешные "святочные" совпадения в его романе, шитые белыми нитками для ироничного читателя, на самом деле апофеоз этой веры Пастернака: в любом хаосе - природном, социальном - концы сходятся. Он играет роль Бога в своей Вселенной, в придуманном им хаосе.

Мысль усвоенная, прочитанная в отличие от мысли рожденной, пусть и не новой, не имеет того, что и составляет ее главную ценность - индивидуального привкуса. Это, как с солью, можно всячески описывать эти кристаллики, но "соленость соли" не описать, и каждый ее чувствует по-своему. Потеряв индивидуальный вкус, мысль становится злом, поскольку воспринятая абстрактно, без "солености" оборачивается либо просто глупостью, либо руководством к действию, либо - чаще всего - тем и другим вместе. Вина высказавшего мысль ( на которого рано или поздно обрушиваеся ненависть за непрошенных последователей) только в том, что он ее высказал. Серьезная вина, но ведь это почти инстинкт - высказать родившуюся мысль. И только в истинной поэзии мысль не лишается своего привкуса, поскольку слово одновременно и значит что-то, и самим звуком становится им. Но для этого нужно понимать язык поэзии, ведь умудрялись и у Пушкина вычленить гражданские мотивы...

В. Распутин возмутился фразой Л. Толстого: "Патриотизм - последнее прибежище негодяя". Я его понимаю. Кому хочется быть негодяем! А