***

Пока еще ты жив, и на булавку боли

не наколол  Господь сознание твое,

смотри, смотри, - зимой убито поле,

там бьются жизнь и смерть, полощется белье,

как флаг победы тех, кто к битве непричастен:

зимующей земли, немеющих небес,

а ветра дикий дух, шалеющий от счастья,

сшивает их пути, обрушиваясь в лес.

И ты готов вобрать непредставимость воли,

простертой белизны скрипучее жилье,

пока еще ты жив, и на булавку боли

не наколол Господь сознание твое.

***

Страшно, страшно и псу туда, где нет

Ничего — одна

Пустота струит свой несвет

Тишина

Распускает всплески сказанных слов,

Отсылает в даль,

Из которой они — точно точки снов,

В них Вселенной жаль

Самоё себя, разбросавшей плоть,

В бестелесность мглы,

Где сгорает нежность живого вплоть

До сухой золы.

И в обмане жизни таком смешном,

Что в ответ - слеза,

Развлечения куцый гном,

Телеса

Облаков и трав увлекут тебя

Вверх и вниз,

Чтоб в который раз утонуть любя;

Оком линз,

Укрупняющих поры пресного дня,

Разглядеть,

Как скопилось время, событиям сня

Жизнь и смерть.

И тогда, в застывшее счастье “всегда”,

В легкость “вдруг”,

Ты успеешь сказать свое краткое “да”-

Лишний звук.  

***

ХРУСТАЛЕВУ И ЕГО МАШИНЕ

Жизнь, увиденная в упор,

Ускользает в провалы пор,

Превращается в дикий ор.

Так кричат, когда смерть мала

Для всего, что творил сподла,

Полюбуйся, — твои дела:

Торжествующий дирижер,

Вместо жезла в руке топор.

Человек  человеку — сор.

Кто утешит, что все прошло,

Успокоит жгучее зло,

Переменит судьбу, число?

Что горюешь, бедная тварь?

Ты хозяину верный псарь,

От тебя остается гарь.

От тебя остается муть,

Недожизнь сгущается в жуть,

Стриптизерка — голая суть —

Так танцует, что снег скрипит,

Будто все у него вопит,

Сам себя белизной слепит,

Белой болью внутри болит.

***

В какой-то ласковой Италии

У глубоокого фонтана,

Где утром небеса вставали и

Под ними ластилась Тоскана.

В какой-то ласковой и лодочной,

Где клавиши гондол с оркестром

Двойных дворцов играли точную,

Родную музыку Маэстро

В какой-то бережной, где ладили

Простор с уютом, блеск с ужимкой,

Где мы с тобой глазами гладили

Холмы со знаменитой дымкой.

Где плыл бульвар широколистьями,

Укрывшими зеленой плотью

Нас, взятых легкими и чистыми,

Как мошек, любящей щепотью.

***

ВЕСНА

Ранней зелени пыл

На холстину неба нашит.

Дворика стыдный тыл:

Жизнь дребезжит

И мусорный ящик всегда горит.

Дым подымается ввысь —

Жертва пустым небесам.

Дворник кричит “брысь!”

Кошке, сметая хлам.

Скоро, скоро им станет сам.

Это твоя весна,

Город пустых глазниц

Подворотен, чья глубь тесна.

Вспышки жует зарниц

Старческая десна

Улиц его, площадей,

Где, точно сгнивший клык,

Всякий конный злодей

Свой обращает рык

Смирному стаду людей.

Вот среди них и ты,

Вышедший погулять,

Шаркаешь вдоль плиты...

С набережной высоты

Смотришь на зябкую гладь.

Там проплывет иногда

Трущийся о гранит

Шалый ошметок льда.

Важно на нем стоит

Птица белиберда.

Смертный единственный день!

В нем довелось жить

Или поймать тень

Жизни, ее нить...

Птица уже фьюить.

***

В ПАРКЕ

Утка плывет, — по глади пруда

Расширяется буква “А”

До неслышного плеска в дремучей тиши.

И колышутся камыши.

А в небесном лице, словно бельма слепца,

Кучевые курчавятся облака,

И, как те же слепцы, бесконечно бредут,

Опрокидываясь в пруд.

Этих трав и просторов, холмов и равнин,

Только ветер — единственный господин,

Только взгляд приникает к их скрытной судьбе,

Возвращаясь к тебе.

Посиди, посмотри, подыши, полетай,

Только вой равносилен всему, только лай,

Только ты равносилен, наполнившись всем,

Исчезая совсем.

***             

Это значит: никто и нигде,

Никогда.

Это значит: круги по воде,

А вода,

Проступая сквозь войлок болот,

Доставая с небес,

Неизбежную песню поет,

Песню – плеск.

Так прислушайся к ритму её:

Мерный кач,

Как целебное пей муммиё.

Мумий плач,

Их оскал, обращенный векам,

Темный вой…

По изгибу лежалых лекал

Ясен крой.

Ты прельщался волненьем лихим:

Легкий взрыв

Опадает осадком сухим,

Сущность скрыв;

Но и штопора грубый бурав,

Злая ось,

Зависает в пустотах, неправ

Тем, что – сквозь.

И тогда остается пробел

Между волн,

Где спасительный плещет предел,

Счастьем полн.

Помнишь, в детстве играл в пустоту,

В суть ее:

Что там держит ребенок во рту?

Ни – че – го.

***

ПАМЯТИ В. АЛЛОЯ

                               …or not to be?

Не боли боишься. Все боли

Терпимы, доколе терпимы.

Боишься быть варваром воли,

Круша беспощадно, до голи.

А вдруг – неуничтожимым

Окажется всё, даже тучи,

Что краем любви проходили,

И каждый случившийся случай,

И скучная банька паучья,

И что там еще нам сулили?

Боишься, игрушку ломая,

Опять не добраться до сути:

Поломка лежит дорогая,

Отчаянье, приступы мути,

И детство уходит, рыдая.

***

Человек, слегка посыпанный снегом,

Словно сладкое блюдо – сахарной пудрой,

Чистотой оснеженный – небесным смехом,

Пустотой населенный – сквозной и мудрой,

Человек этот смотрит и видит – счастье

Безупречно устроенного распорядка:

Это звезды прекрасно сияют в пасти

Раззевавшейся ночи, и трубы сладко,

Словно в детстве, вздыхают по взмаху майора,

Разливаясь амурскими волнами славы…

Там старухи – живое явленье хора

Голодовок и войн – ворошили гравий

С недотепами-внуками, из которых

Кто-то стал победителем в этом мире,

Мир утратив, а кто-то скоро

Заболел и умер, а этот, сиро

Распахнувший глаза на чужие жизни,

Пропитается ими, как запахом порций

В заводской столовке, и в нем повиснет

Это знание гирями слов-уродцев.

Ненавидя их тяжесть, желая пропасть им,

Он вглядится в себя: что еще не готово?

И поднявшись, волна непомерного счастья,

Смерти равновеликая, вынесет слово.

И тогда он напишет: «посыпанный снегом,

Словно сладкое блюдо – сахарной пудрой,

Чистотой оснеженный – небесным смехом,

Пустотой населенный – сквозной и мудрой».

***

Возвращаясь домой,

Под надежные своды стиха,

Боже мой,

Говоришь, вот и я!

Столько дней,

Столько лет ты бродил наобум

По чужбине людей

С чепухой, приходящей на ум.

Сколько раз

Ты впадал в неуемный восторг,

В этот паз,

Всемогущества жалкий простор.

То ли смерть,

То ли жизни кишащей плотва,

Словно жердь,

На которой пробилась листва.

Думал, – крах,

Думал, век проплутаешь слепцом,

А очнулся в слезах,

Осеняем склоненным отцом.

***

Погружаясь в глубины свои,

Ты найдешь скудоумие песен

Всякой юности, сладкую плесень

Залежалой любви-нелюбви, -

Хлам ненужный не впору и тесен.

Погружаясь все глубже, туда,

Словно роясь в подвальных потемках,

Ты спугнешь ненароком котенка:

Острых глаз золотая руда,

Взгляд природы испуганно-тонкий.

Вот и следуй за этим бомжом,

За проколами света и тени,

За урчащим, ребристым божком,

Он ведет тебя к правильной лени

Теплой ночью под звездным ковшом.

Запрокинув лицо так лежишь,

Что становишься небу отрадой.

Бесконечность, беспечность и тишь.

Тишь такая, что только цикады

Разглашают, о чем ты молчишь.

И тогда, на большой глубине,

Там, где пусто и чудно, на дне,

Отдаваясь покоящей силе,

Видишь вновь, как ребенок в окне,

Праздник света и пыли.

***

СМЕРТЬ ПОЭТА. ВАРИАЦИИ

                            1

Со всеми своими обидами, бедами,

Со всеми своими Атридами, Ледами,

Он ляжет - и слуха ему не хватает,

Он скажет, что плохо ему, умирает.

А день будет ветреный, легкий, воскресный

И дождик просыпется с терки небесной,

А вечером мокрые крыши заката

Шершавое солнце лизнет языкато.

Но все это он уже — спит — не увидит,

И мир без него поболит-перестанет,

И только в какой-нибудь древней из Мидий

Два солнца восходят, и тени не станет.

                               2

Сколько этому маленькому человеку нужно:

чтоб любили его, его поэзию, его суженную,

чтобы гений не обидел, друзья не предавали,

чтобы строки при жизни цитатами стали.

Господи, да ведь все уже совершилось:

                    столько лет сердце исправно билось,

все, от чего оно в юности замирало –

слава, восторги – так оно и стало,

                    так и случилось.

А потом, когда станет совсем уже тошно,

да еще почитатель бубнит невозможный,

узнаешь, как шапка горит на воре,

бедный Йорик.

                               3

…как-будто он ушел, захлопнув речь.

Остался воздух, полный голосами

встревоженными, птичьими весами

простроченный, сияющая сечь

косящих бликов на воде весенней,

ее стремительная течь,

рукоплесканье мелких волн:

немой переизбыток нетерпенья,

которым мир непоправимо полн,

но некому…

***

ЖЕЛЕЗНАЯ ЗИМА

Как долго ветер дул, так длинно снег лежит

с пролысинами льда, в чьем холодце застыли

песка и мусора печальные глаза.

Сухой поземки злая егоза

в пушистой оторочке снежной пыли

заумными извивами бежит

и настигает колкой горстью лжи.

Дома от времени отстали и уныли,

по желобам стекает льдиная слеза.

И голос вьюги спрашивает: ты ли

пришел сюда попеть, поесть, пожить,

не слыша рокота последнего железа,

которое ползет тебя убить?

***

ЛЕТНИЙ  ДЕНЬ

Ворона под урку косит,

Злобно терзая газон.

День, как покойник, лежит:

Облако – марево – сон.

Время наелось пустот,

Потусторонним сквозит.

Неба блистательный флот

Осуществляет транзит:

Место отправки – шпиль,

Врезанный в синюю твердь;

Место прибытия – пыль

На горизонте. Смерть.

Впрочем, помедлим здесь,

Пропасти на краю.

Город теряет спесь,

Песенку ищет свою:

Мальчик жует калач,

Мама кричит: «Свинья!»

Женщина заперта в плач:

«Никто не любит меня».

На стадионе матч:

Толпы бредут, пыля.

***

ВЕСНА В ХЕЛЬСИНКИ

Этот чистый, черепичный,

Клавесинный перезвон.

Город солнечный, кирпичный –

Счастье реющих ворон.

Капель, падающих с крыши,

Безошибочный клавир,

Будто город Бахом дышит,

Переложенным на мир.

И тебе вдохнуть полезно

Синь небесного платка.

Ветер северный, железный

Вырезает облака.

Ты пленен и стал гуляка

Этих улиц, как иной –

Магией универмага

Иль прокуренной пивной.

Грани гулкого мотива

Так оправлены в гранит,

Ледяная гладь залива

Так внутри тебя блестит,

Так пустеет эта площадь,

Высвистан ее квадрат,

Что, смирившись с легкой мощью,

Ты им равен, как собрат.

***

НА СМЕРТЬ...

                      1

Он не заметил перехода.

Проснулся - тот же снег кругом,

вот только странная свобода:

как будто совершило взлом

то непостижное, что тесно

болело из глубинной тьмы.

Теперь ему просторно, пресно

и не хватает той тюрьмы.

                        2

Чуть изменившиеся воздух,

вода и зимние цветы.

Что согревало стих и прозу

библейским ужасом тщеты?

Что различало вкус у хлеба

и смысла слабые следы?

Всё - цвета северного неба

и вкуса питерской воды.

                         3

В пристрастиях, возможно, мы б сошлись:

и мне ворюга ближе кровопийцы,

но здесь их столько, что уже  убийцы

от вора в темноте не отличишь.

А тьмы хватает в дни, когда молчишь,

светает в десять, и душа в берлогу

надолго залегла. В комод полезть:

рубашки приготовлены к итогу,

как будто ты уже и вправду - персть.

                      4

Смерть - таинственный божок,

смерть - прекрасный пастушок,

что на дудочке играет,

странны песенки поет,

за собой туда ведет,

где никто не обитает

и не видно ничерта,

но - проведена черта.

                        5

То, что нам волю к говоренью

вложило в слабые тела,

простит избыточность горенья

за крохи чадного тепла,

за неразумие усилий

потраченных, чтоб впасть в своё,

за речь, которую любили,

и ужас пошлости её.

                          6

Сиротство волхвов, идущих к младенцу,

сиротство младенца, лежащего в яслях,

и Девы, стоящей в дверях с полотенцем,

слегка обернувшись, спокойное счастье

уже не найдут своего песнопевца, -

разорвано время, пространство и сердце.

Он вышел в молчанье.

                                     И ночь Рождества

не даст им согреться в приюте стиха.

***