|
|
ТОМАС ВЕНЦЛОВА «ГРАНЕНЫЙ ВОЗДУХ», Москва, «Проект О.Г.И.», 2002 Перевод В. Гандельсмана
Стихи о памяти
Ты ждёшь ушедших? Но они ушли так глубоко, что ни души, ни тени. Их всё забыло: и часы, и стены, и вечность, и песок, и ночь, и день, и дожди, и снег, и сосны всей земли.
Кто прав из них - не разобрать уже. Когда разлуку множишь на разлуку, от голосов, перечащих друг другу, в твоей бесцельно-целостной душе -
разлад. Что остаётся? - зыбкий знак: след пальца на стекле полупропащий - так много воли, лжи, стихов и так судьбы в наличье мало настоящей.
Два голоса оставшихся тепла и беспокойства города коснутся. Как и тебе, дарована была им память. Больше не в ком ей проснуться.
Как ласточка слепая, так она, крылатая, в тебе трепещет голо, твой классицизм, торжественная школа,- скажи мне, какова ему цена?
Так падает на лестницы, от нас отторгнутый и обречённый час. Как плат. На метры, обжитые нами. На тот пробел, что вклинился, светясь, меж прошлым и грядущим временами. 1966
***
Былого ледника обломки, и вдруг железная дорога проваливается в потёмки, двойной рекой летя с отрога; усилясь в резонансе, эхо гудит среди стоящих дыбом двух берегов, а дальше - веха: верста, а дальше, за изгибом
пути, - убогие селенья, сады с засохшими кустами... Внезапное весны давленье одолевает чувства; сами себя не узнавая, мимо проходят улицы, - граница, где молодость неуследимо исчезла, чтоб не возвратиться.
Вагоны, груды угля, шпалы среди асфальтовой пустыни, судьбы с судьбою небывалый союз давнишний - где он ныне? Нигде. Лишь точит стражник рая меч светло-жёлтый, невесомый, апреля царство охраняя, снег тающий и полусонный
под солнцем... А ночами катят машины в направленьи центра, на сквозняке свеча дотратит себя, иссякнет дым концерта. Звучит хорал в краях надзвёздных, в соседстве с грязью, тленом, прахом безгрешный вздрагивает воздух, как и хотели Моцарт с Бахом.
Их приглашенье к странной смерти, их заговор... Но что осталось от этой музыки в концерте? От города? Какая малость! Не пустота, не свод, который нас затопляет, но обычный клочок афиши, камни, скорый след краски на стене кирпичной.
Обол за вход в страну Харона плати, и эскалатор в эту страну вплывает неуклонно, но не в Коцит вплывает - в Лету, и ночь фонарным светом белым горит, и в памяти ли стёртой, во сне, - за жизненным пределом вновь вспыхивает тенью мёртвой. 1970
***
Помедли, улыбнись и - в дом. Такой разлив в округе темноты - как раз ослепнуть впору. Но слог берёт разгон и, ночь благословив длиннейшую в году, пожалуй, даст ей фору. Помедли, улыбнись. Равнина, нас разъяв, озёрами легла замёрзшими и вьюгой. Ни зги. Почти во сне ты слышишь, как состав меж Двинском голосит, затерянный, и Лугой.
На кухне каплющий полуиссяк родник. И стулья, два иль три, как редколесье в доме. Есть телефонный диск и адрес. - Я постиг смысл дома. Полуспишь. Я тоже в полудрёме. И только к рычагу с пластмассовой скобой всё, кажется, тянусь, от гибельного риска в вершке: ведь если я остался там с тобой, - то голос свой найду за гранью цифр и диска. 1968
***
В обход местам, где протекла жизнь, где, немой кирпичный остров, без штукатурки и стекла приречного квартала остов стоит, - дорога пролегла.
Там в лампах сгустки темноты. Там сон и день царят средь комнат. В вещах – его получерты.- Так, у зеркальной став черты, нас отраженье полупомнит.
Так тело выловлено сном, так весть присыпана песком, подержанная, после шторма. И потому его объём, его материя и форма
меня страшат. Кто, на постой оставшись там, судьбу в наследье приняв, тот край от лихолетья спасая, станет над чертой того, что есть, и пустотой. 1965
***
Лицо и руки чуют острия травы. Благословенна бедность. В розах земля. И чернозём, и этот воздух Воронежа - как прошлого друзья.
Под сердцем больше дюжины планет, и на ставни давят дантовы круги, и близок путь взыскующий, задетый звонком, и фраза, плавясь от строки
к строке, мне обжигает мозг, как глину: хлеб горек, поле вдавлено в долину по самую заботу, ниткой длинной огни столиц вселенной, как с холма... 1963
***
Как в облаке плывут стакан воды, замок, дверь, кресло. Третий час. Звезда отлива скоро отступит, отойдёт, покинет мой порог, чтобы на гостя пол, блеснув, не бросил взора.
Дым отягчит траву, между камней костра шатнувшись, побледнев, и, отвязавшись, тронет вдоль берега челнок, а птица так быстра пребудет, что слова неверные обгонит.
Вернулся ли впотьмах лесничий мёртвый в дом и, спичек не найдя, по комнатам блуждает. В небытии есть то, что выше нас, что, льдом и музыкой зовясь, прибывшего встречает.
Поодаль хрустнет шаг, неведомый, ничей, незримая рука соприкоснётся с осью Земли, и в тот же миг родится связь вещей, пространство упразднив иль обесценив вовсе. 1969
***
Опорою бессмертных душ предмет, за ним другой - в окне блистанье множат, и неизвестно, что случиться может у рек времен, которых, в общем, нет.
Увидим ли воочию, не знаем, разлив пятнисто-рыжих вод вокруг, когда мы соль и пепел разменяем земные на нещедрый скарб разлук.
Уходит лето. Парус треугольный - как бы замок на море навесной, и волны дышат льдом, и зренью больно, и воздух каменеет надо мной. 1969
***
Мы сквозь чужие свиделись слова, разделены как будто бы стеною прозрачной. А хозяину едва жить оставалось месяц той зимою.
Кружится дух, как стрелка, и, кружась, умаявшись от звукоряда ино- бытийного, пласты сменяет в нас родов, как повелела Мнемозина.
Не в силах нам помочь, зима назад отходит тихо. Между городами, надиром и зенитом, между нами молчанье шелестит, как некий сад. 1970
***
За стен квадраты, за квадрат дверей, и за квадрат окна, и дважды два подряд за лампу в сорок ватт, за страны, где нас нет, за взгляд на карту, за разлад под крышей дома, где темнят, за ясный воздух над, за паровозов белый чад, за ключ и каземат, за нас и дважды, и стократ, и дважды два стократ, за то, что знают провода, за жизнь под толщей льда, за то, что два плюс два - не два, и дважды два - не два. 1961
***
Холод сумерек встретил меня. Выйдя в город сквозь чёрные арки, я увидел вокзалы огня и за ними ноябрьские парки. Эта местность с кирпичной стеной, луч стоваттный, куда-то ведущий и сбивающий с толку, в иной мир, в его лабиринтовы кущи.
Ариадны и Миноса дом, для жилья, пусть на время, пригодный, обеззвученный аэродром, погружённый в туман беспогодный. Но, как прежде, полны поезда - столько воздуха, горя и шири! Так, отбывший свой срок иногда по конвою скучает в квартире.
Я увидел родные края - те, что мне задолжало пространство. "Остров, памятник, улица", - я повторял, узнавая убранство этих мест. "Я уеду чуть свет", - говорил, и душа, на границе пребывая с живыми, на нет поспешала сойти и сродниться
с тьмой. Приблизились вновь адреса, лабиринт, Ариадна и Минос, исчезающие голоса я ловил, но не в силах найти нас был ни в запертом доме с ковром и картинами, мне не родными, ни в небесных хоромах, ни в дыме дня, ни в Дантовом круге втором.
Так смиряют ход стрелок, точней - с бытиём расстаются не сразу, только, я бы сказал, всё длинней расстоянье, не видное глазу, до вчерашнего, - памяти круг, ширясь, вытянет радиус, - только, притворившись, что сделало крюк, станет прошлое тем, что умолкло.
Что увидишь сквозь тёмный покров, в этой яви, с собой разлучённой? Не разрушил поток берегов,- окантовки Коцита мощёной. Что ни смерть, то отдельная весть. Ты умрёшь, но не стихнет звучанье тех, кто жив. Всё, что есть, всё, что есть - девять муз. Девять муз и молчанье.
Там, где город кружится и снег все бредет в переулок фонарный, где укутан в туман человек, - есть запас, слава Богу, словарный. Там, где друг не успеет помочь, в этой самой печальной невстрече, - пустотой окрыляется ночь и вседышащим ангелом речи.
Не прощенья, не смерти прошу, не забвенья, не правды предметной, - первозданный оставь только шум над землёй ледяной, беспросветной. 1971
***
Постой, постой. Во фразе пульса нет. Границей крыш отчеркнутый восход. Чуть молвит что-то снег - огонь в ответ.
Противовес по грунту чертит след и замедляет маятника ход. Постой, постой. Во фразе пульса нет.
Зеркальной пустотой не мир воспет - в ней, отразясь, чертёж его плывёт. Чуть молвит что-то снег - огонь в ответ.
Зек видит, возвратясь: небесный свет пересекает проволока вброд. Постой, постой. Во фразе пульса нет.
Клочок пространства, время без примет берут, обволокнув нас, в оборот. Чуть молвит что-то снег - огонь в ответ.
Все, что уйдет в песок с теченьем лет, - к лицу прижалось. Ангел не поет. Постой, постой. Во фразе пульса нет. Чуть молвит что-то снег - огонь в ответ. 1975
***
Тяготенье вселенной берет в сентябре нас в полон. Только веки прикрой и услышишь, как лист пролетает и касается тучи и ставня, и крышу латает. В черепице – подальше от рук – успокоится он.
Прожит деревом день. Небо слепнет, спадая с лица. Удаляется голос в долину, теряясь из вида. Поднимается пар над бассейном в покоях дворца, тишиной услаждая намаявшегося Атрида.
Переступишь ли этот порог и осилишь судьбу, треугольные площади грязи, костелы, щебенку? Час уходит в песок, в перегной, вылетает в трубу, и ветра, все двенадцать, за городом мчатся вдогонку.
Сбережешь ли, погубишь совсем, обойдешь стороной? Там, где были созвездия – просека. Почва убита. На меня указует несчастье, как стрелка магнита, да, как стрелка магнита, несчастье притянуто мной. 1975
***
NEL MEZZO DEL CAMMIN DI NOSTRA VITA
Памяти Константина Богатырева Настигнут серединой века, я небытию учился в этом мире, смерть-родственница или смерть-семья вселилась, потеснив меня в квартире. Я приручал ее до темноты и умолял не прикасаться, чтобы в рассветный час мне брезжили черты прекраснейшего города Европы. Там истлевал, шурша во мгле, тростник, и сталь мерцала, заткнута за пояс, и камень к человеку жил впритык, и вспыхивал бензин, и мчался поезд. Я в окруженьи смерти ел и пил, пытаясь в её замысел проникнуть, я даже забывал о ней, но сил у человека нет, чтоб к ней привыкнуть.
И сердце начинало вдруг неметь, пока с ключом я шел по коридору, в отечестве, где, между прочим, смерть бывала и случайной в эту пору. 1976
***
ЩИТ АХИЛЛЕСА
И. Бродскому Затем и говорю, чтоб зренья луч, подобно твоему когда-то взгляду, высвечивал часовни, и ограду, и в двух вершках от пепельницы ключ. Что здесь, что там - без разницы. Ты прав. Повсюду недостатка нет в просторе - воображенье это или море. Во тьме, избрав
двоих, он к нам привержен. Зелена равно листва по обе части света. Есть разнобой во времени, и это опаснее, чем горькая волна для нас. Ты удаляешься. Простор. Ты чужестранец в нем - мидиец? грек ли? Мы остаемся. Нет, мы не избегли - на наш позор -
крысиных трюмов. Кстати, и для крыс небезопасных. Не корабль. Куда там. Вниманье к зачастившим в гости датам, под крышей, среди стен, где грязь и слизь, наш возраст выдаст. Время - по пятам, и попирает нас своей пятою. Простор. Он ослепил бы пустотою, когда бы там,
где льет отвесный дождь, у рубежа, не высился торжественный свод звука, случайно устоявший днесть, - порука в том, что оковы - благовесть. Душа согласна с ними. Пусть своим огнем формуют, обжигая. Терраферма, иль наши небеса с тобой, - наверно, лишь голос. В нем
покой и мир. Покой тебе и мне. Да будет тьма. Секунды не считаю. Твою любую букву прочитаю в слоистом и густом пространстве-сне. Противовесом смерти и судьбе послужит белый щит как символ веры. В нем две несовпадающие эры, - в его резьбе, -
два времени, - хватило б только сил! - как на зеркальной глади, отразятся. Подвижные рисунки растворятся в морской волне. Забвенья пенный пыл. Черны квадраты окон. Сквозь стекло сочится воздух сонный и нагретый. Мотор автомобиля слышен где-то, чтобы текло
в меня пространство-время. Иногда тьму окликает колокол, и через едва не вечность, в оклике уверясь, фундамент отвечает глухо: да. Гудят порталы. Арка оклик свой соседке адресует. Эта смычка, как душ и континентов перекличка в ночи живой.
На снасти липнет утренняя мгла. Прибрежный пар над пристанью сырою. Ты, Фермопилы видевший и Трою, - ты со щитом стоишь. Ты есть скала. Ты есть скала. Ты со щитом в руке. Металл и ветер. Грозное звучанье. Хоть та скала от лжи и от молчанья невдалеке.
Доверив наши судьбы нам, сейчас ты жить в воспоминанье начинаешь, но двойственно мгновение, ты знаешь, и свет двойной утрачивает нас в сужающемся что ни день кругу. Светило зажигает в луже пламень. Еще неотличим от лодки камень на берегу. 1972 --------------------------------------------------------------------------------------------------------- Стихотворение написано после отъезда И. Б. из Ленинграда. Щит Ахиллеса (взятый у Одена) означает лист бумаги и стихи вообще. Терраферма - слово итальянское и даже веницианское, означает "крепкую землю", "материк" ( в противоположность лагуне).
***
За дверь шагнешь - и край земли. Вал, закипающий вдали. Огонь меж камнем на мели и ветром, как пробел. Я век назад родился здесь, когда уже расползся весь прибрежный мир и нижний срез под гравием осел.
Шероховатый луч блеснет, плиту асфальта шевельнет, впитает хвоя кислород, притихнув на домах, и воссияет жар в углу, и превратится миг в золу, и сон, по детскому челу скользнув, отгонит страх.
За дверью не стоят волы. Волхвов не слышно. Ни хвалы. Но Бог и здесь, пока светлы края, где - мира свод и ось одновременно - ель благословляет колыбель, клонясь в окне, и не истлел последний уголь тот.
Единый воздуха объем, в котором я иду вдвоем с ребенком - то беру подъем, то замираю вдруг, прислушиваясь: кто со мной ведет беседу в час ночной, и нимб ли это неземной иль просто лампы круг. 1975
***
Простор и угрожа |