РОЖДЕНИЕ НОВОГО ЧЕЛОВЕКА

(заметка-цитата)

1.

В лицейском “К другу-стихотворцу” (1814) Пушкин шутливым тоном отговаривает Ариста вступать на стезю поэзии. Доводы, однако, вполне серьёзные. Тема поэта и остального занимала его всю жизнь.

(Читаем: “Поэтов - хвалят все, питают - лишь журналы…” Вспоминаем: “..но можно рукопись продать…” Читаем: “Быть славным хорошо, спокойным - лучше вдвое…” Вспоминаем: “…но есть покой и воля…”

“Лицейские темы и жанры не исчезают, они преобразуются”. (Тынянов)*

Эти первые печатные стихи произносит не сомневающийся в своём предназначении человек, но, провидя судьбу, он ещё заигрывает с ней, дразнит бесов, авось пронесёт. Эти стихи произносит “идеологически” современный нам поэт - поэт непокоя, раздвоенности.

Шутя Пушкин ввязывается в тему-судьбу, которую придётся принять всерьёз.

Это тема во многом и дальнейшей русской литературы. Не сердечного покоя и созерцания, но сердечной бури и смятения.

Вот размышление в “Городке” (1814): “Не весь я предан тленью, с моей, быть может, тенью… мой правнук просвещенный беседовать придёт…”

В стихотворении “К Овидию” (1821): “…Безвестен буду я для новых поколений… но если обо мне потомок поздний мой узнав, придёт искать в стране сей отдаленной близ праха славного мой след уединенный...” (1821).

И утверждение в последних стихах: “Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой...” и “...душа в заветной лире мой прах переживёт и тленья убежит...”

Сквозь лицейскую лирику - мысли о славе, о безнадёжности литературных трудов и наоборот: то они - главное и переживут поэта, то поцелуй сладострастных уст дороже всех трудов и “мои стихи пускай умрут; глас сердца, чувства неизменны наверно их переживут”. (“В альбом Илличевскому”)

Само творчество, его правомерность - под вопросом. На выпускном акте Пушкин читает “Безверие” (1817). Трагический герой его - “лишённый всех опор отпадший веры сын” - “ум ищет божества, а сердце не находит” - “он Бога тайного нигде, нигде не зрит”.

Исходное положение - трагическое, потому что мир - прекрасен, но недолговечен, Бога нет и опора - творчество и человеческое достоинство; эта трещина будет разрастаться, пока темы безверия, самоутверждения и т. д. не исчерпают себя, прежде достигнув кульминации в “Борисе Годунове”, “Маленьких трагедиях”, лирических стихотворениях.

Происходит рождение нового человека. Пушкин - перед искушением отведать плода с древа познания. В лицее он с ним ещё играет, трогает его гладкую поверхность, и - соответственно - лексика скользит и не берёт мякоти нового слова.** Тем более ещё нет иронии, этого мощного укрытия, или лучше сказать - отражателя. Этого зеркала, в котором отражается зеркало, в котором отражается зеркало и т. д. Человеческое достоинство под напором житейских бурь ещё не изобрело этой защиты. Тяжкий грех познания ещё не совершён, потому ещё и нет нового слова. Потому райских, возможно, песен лицейского периода нам, знающим, не оценить.

С легкомысленной, игривой интонацией исповедуется стихотворец (“Исповедь стихотворца”, предполож. 1914): “Мне богом было - я, любви предметом - я, в я заключалися и братья и друзья, лишь я был мой и царь, закон и обладатель...”

(Вспоминаем спокойное: “Ты царь: живи один...” и “Ты сам свой высший суд...” (“Поэту”). В итоге священник советует: “Будь добрый человек из грешного поэта”. Добрый человек или грешный поэт - таково распутье. В сущности, странное; но и объяснимое, если почитать страсть за роковую привилегию и коварную, что ли, добродетель поэта; и - весьма воспитавшее новую (послепушкинскую) литературу. (Та проза, которая пошла по пути эгоцентризма, растёт из пушкинских стихов - не из прозы. Фраза Гоголя, Достоевского - маленькие смерчи, закрученные вокруг “я”. Раздвоенный человек - что это, как не “Нос” или “Двойник”?)

Ранние вещи Пушкина многословны, лишены пауз, лишены тайны. Это пластика перечислений, но цельного скульптурного удара нет. Слова “перечисляют” пока всю поверхность.***

Но вскоре, пройдя сквозь Петербург, линия очищается, а затем и наливается, как южный плод. Вот южная спелая форма:

 2.

Нереида

Среди зелёных волн, лобзающих Тавриду,

на утренней заре я видел нереиду.

Сокрытый меж дерев, едва я смел дохнуть:

над ясной влагою полубогиня грудь

младую, белую как лебедь, воздымала

и пену из власов струёю выжимала.

                                  1820

Как отливается форма? Стихотворная пластика подвижна, она возникает и застывает по мере чтения. Рябь первой строки (в двух слогах ре-ри) сменяется появлением нереиды в брызгах тройного ре (вторая строка), и движение капель вдоль её тела ещё сверкает в третьей строке (ре); и - нереида замирает - двоеточие, равное двое-очию взгляда - пауза.

Далее резкость образующихся скульптурных линий сменяется плавностью соответствующих им звуков (ла-лу-ла-лу-ле-ла-ла-ла).****

Влажная и округлая форма обнажённой нереиды усиливается спешным сравнением: “грудь... белую как лебедь, воздымала” - “лебедь” не столько как цвет, сколько как лебединая линия - грудь вылеплена мгновенно - слово заполняет форму, опережая логику-синтаксис. Можно отметить, что эротика, так сказать, “обещана” до появления нереиды. Она вспыхивает в отдельных слово-смыслах: в “лобзающих” - явно, в “сокрытый меж дерев” - косвенно (но зато, может быть, с более эротичным оттенком). В этом успех пластичности - скульптурная форма, преобладающая во второй половине, зарождается - в первой.

Редеет облаков летучая гряда.

Звезда печальная, вечерняя звезда!

Твой луч осеребрил увядшие равнины,

и дремлющий залив, и чёрных скал вершины.

Люблю твой слабый свет в небесной вышине;

он думы разбудил, уснувшие во мне:

я помню твой восход, знакомое светило,

над мирною страной, где всё для сердца мило,

где стройны тополи в долинах вознеслись,

где дремлет нежный мирт и тёмный кипарис,

и сладостно шумят полуденные волны.

Там некогда в горах, сердечной думы полный,

над морем я влачил задумчивую лень,

когда на хижины сходила ночи тень -

и дева юная во мгле тебя искала

и именем своим подругам называла.

                                 1820

Во второй с начала и в третьей с конца строках - пиррихий, укладывающий стихотворение в ритмическую ложбину, соответственно - и в ложбину воспоминания. (Прочие строки соблюдены строго).

И если пробуждение, укол воспоминания должен  был начаться с мужской рифмы, то стихотворение, остающееся воспоминанием, должно завершиться мягкой длительностью рифмы женской.

И как сквозь косвенное упоминание звезды в конце стихотворения (“во мгле тебя искала” - собственно, к этому моменту уже не очень ясно - кого тебя, и невольно возвращает читателя к началу) мерцает звезда первых строк, так сквозь чувственный эпитет “печальная” (“звезда печальная”) в начале - ясно обещан лирический переход от пейзажа к воспоминанию.

Почему так зрима первая строка? Почему так ясно видно это вечернее небо? Потому что сквозь “редеет” сразу реет свет. Потому что туча (не важно, что у Пушкина облака) проносится сквозь “летучая”. Наконец, и сама “гряда” внутри себя повторно “редеет”.

Умолкну скоро я! Но если в день печали

задумчивой игрой мне струны отвечали;

но если юноши, внимая молча мне,

дивились долгому любви моей мученью;

но если ты сама, предавшись умиленью,

печальные стихи твердила в тишине

и сердца моего язык любили страстный;

но если я любим, - позволь, о милый друг,

позволь одушевить прощальный лиры звук

заветным именем любовницы прекрасной.

Когда меня навек обымет смертный сон,

над урною моей промолви с умиленьем:

он мною был любим, он мне был одолжён

и песен и любви последним вдохновеньем.

                                     1821

Методично закручивая пружину в три приёма с “если...”, добавляя сначала полстроки,  затем ещё строку (всего в 6 строк) - Пушкин с утроенной скоростью (в две строки) пружину раскручивает. Затем - эпилог. Всё это очевидно и исполнено легко.

Менее очевиден тонкий перевод обращения к возлюбленной с “ты” в третье лицо: “...позволь, о милый друг, позволь одушевить прощальный лиры звук заветным именем любовницы прекрасной...” Ход очень пластичный, ибо подготавливает “посмертный” эпилог из последующих 4-х строк, где уже и сам поэт назван в 3-м лице. Стихотворение, подобно двуликому Янусу, смотрит в прошлое и в будущее одновременно. Смотрит с серединной строки, разделённой тире, как линией, за которой будущее, зазеркалье, отражение прошлого: “...но если я любим, - позволь, о милый друг...” И как бы потакая отражению, Пушкин повторяет  слово “умиленье” (пожалуй, рискованно для столь краткого отрезка).

Можно обратить внимание на глагол “обымет”, стягивающий вокруг себя смысл произносимого не только потому, что речь идёт о длительном объятии, но и благодаря звуку. Это - зияние выпавшего и мягкого слога “ни” (обнимет), это

дыра “ы”, в которую утягивает дыхание жизни.

В “Ночи” (1823) страстность речи такова, что стихи перетекают в “ручьи любви”. Это стихи-жесты, их пластика одновременна движениям говорящего. Отсутствие зазора между, скажем, желанием и выражением этого желания (между содержанием и формой), а в этической терминологии - отсутствие стыда - гарантирует всепозволительность темы.

В новое, бесстыдное и всезнающее время, между тем, не возникло столь же интимных стихов.

3.

В 20-е годы тема раздвоения звучит настойчиво в любовной лирике.*****

В кульминациях внутренний диалог разрывает сплошную ткань стихотворения - тогда диалог ведут попросту два лица. В них - жёсткое осознание пути. Бесы, которых дразнил Пушкин, явились - “Демон”, Мефистофиль (позже, с другим, сложным оттенком - “Бесы” во множественном числе). Внутренний разрыв “поэт - остальное (общество, государство)” - в “Разговоре книгопродавца с поэтом”, а - “поэт - любовь (счастье)” - в “Сцене из Фауста”.

Поэт в них - без романтической позы. Проза торговли стихами им принята и проза любви - тоже: “Когда красавица твоя была в восторге, в упоенье, ты беспокойною душой уж погружался в размышленье…” Желанная свобода останется желанной, за деньги её всё равно не купишь. Прозаическое согласие поэта - продать - звучит сухо и как-то безнадёжно. Как “всё утопить” Фауста. (Не зря и этот диалог с нерифмованным финалом. Проза.)

Пусть так. Желанную свободу ещё и лучше можно воспеть, нежели обретённую. Свобода, паразитирующая на неволе, пустила глубокие корни.

Однако Пушкин изживает её. В лирике, такой, как “Желание славы”, “я” доведено до предела (1825 год - это как раз середина творческого пути поэта), затем он идёт к окончательной разработке тем раздвоенности в завуалированной, умной форме драматических действий (автобиографичность не в том, что в “Скупом рыцаре” отразилась скупость отца П., что на “Моцарта и Сальери” обиделся Катенин, что “Пир во время чумы” как-то связан с холерой, - но в том, что П. разыгрывает своё воображение на этом поле, а не на каком-нибудь другом. Всё, что пишет автор, - автобиография. Вопрос лишь в том, умеем ли мы её прочесть); затем всё сильнее звучит нота раскаяния; и, наконец, утрачивая читательский интерес, Пушкин обретает свободу-пустоту: он если и борется, то с ангелом, “чтобы расти ему в ответ”.

На темы утраты, раскаяния, совести наводит и “внешняя” жизнь. В 1826 году в Михайловском Пушкин узнаёт о казни декабристов, через пять дней - о смерти Амалии Ризнич. Если Пушкин и потрясён, то потому, что “равнодушно ей внимал я” (вести о смерти Ризнич)… “Так вот кого любил я пламенной душой с таким тяжёлым напряженьем” - это толчок большой внутренней силы.

“Пророка” следует читать как стихотворение, написанное в 1826г. Это происходит с Пушкиным сейчас, сейчас “и вырвал грешный мой язык, и празднословный и лукавый…”,

а не когда-то, в абстрактном времени. (Конечно, ясно, что строго-последовательной хронологии в эволюции пути П. нет. Скажем, в 1825г. он пишет не только “Желание славы”, но и “Графа Нулина”. Указывая те или иные годы, я имею в виду либо появление, либо преобладание определённых тем; но ни одна из них не появляется вдруг и не исчезает совершенно). Состав “Пророка” - лексика, ритм, тон, сами буквы - трезв. Взгляните на графику - она прочна и строга. Трезвее только родниковая вода. В “Пророке” нет восклицательных знаков. Его нельзя читать пылко. Как ни странно, это почти холодные стихи.

Во всё это вплетается тема скуки, однообразия жизни, В привычном смысле скука - сестра трезвости. “Мне скучно, бес”. Одно из тоскливейших в мире стихотворений - “Зимняя дорога”. “Грустно, Нина: путь мой скучен…”

Отсюда, из 25-26гг., берут начало с одной стороны трезвые, холодные, иносказательные стихи (“Пророк”, “Арион”, “Три ключа”, “Поэт”, “Анчар” и т. д.), с другой - стихи-признания, тяжёлые, очень внутренние, почти умолчания.

И в том, и в другом направлении по-разному зреет освобождение.

Конечно, иносказательные стихи - тоже признания (“Последний ключ - холодный ключ забвенья. - Он слаще всех жар сердца утолит”. - “Три ключа”). Просто написаны они в минуту трезвости, полного владения собой. Это “внешние” стихи, в которых Пушкин смотрит на жизнь со стороны.

В конкретный день и год написано: “Дух отрицанья, дух сомненья на духа чистого взирал и жар невольный умиленья впервые смутно познавал…” (“Ангел”,1827).

(Естественно, вспоминается четырёхлетней давности “Демон”: “…Когда возвышенные чувства, свобода, слава и любовь и вдохновенные искусства так сильно волновали кровь - часы надежд и наслаждений тоской внезапной осеня, тогда какой-то злобный гений стал тайно навещать меня…”)

Вот пунктиром некоторые “внутренние” стихи-признания: “…и с отвращением читая жизнь мою…” (“Воспоминание”,1828) - “…цели нет передо мною, сердце пусто, празден ум…” (“Дар напрасный, дар случайный…”, 1828) - “Бурной жизнью утомлённый равнодушно бури жду…” (“Предчувствие”, 1828) - “…тебя люблю я вновь и без надежд и без желаний…” (“Всё тихо. На Кавказ идёт ночная мгла…”, 1829) - “…туда б, в заоблачную келью, в соседство Бога скрыться мне!..” (“Монастырь на Казбеке”, 1829) - “…Я лил потоки слёз нежданных, и ранам совести моей…” (“В часы забав иль праздной скуки…”, 1830) - “…Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе грядущего волнуемое море…” (“Элегия”, 1830) - “…жизни мышья беготня…” (“Стихи, сочинённые ночью во время бессонницы”, 1830) и т. д.

Это не “усталые” стихи, но это стихи изменившегося человека.

Сам Пушкин “выдаёт” себя: “Каков я прежде был, таков и ныне я: беспечный, влюбчивый…” Так говорит не уверенный в этом человек. Рассудительно, медленно, совсем не беспечно, с нерифмованной строкой в конце. С 25-26гг. такие стихотворения встречаются у Пушкина. Это не обязательно остановки сердца, но всё же.

4.

Разброд угасает, конфликты всякого рода исчерпываются, во всяком случае, всё меньше питают творчество. Формулировка известна: “Не для житейского волненья, не для корысти, не для битв, мы рождены для вдохновенья, для звуков сладких и молитв…” (“Чернь”, 1828). Свобода, которую начинает обретать Пушкин, никому, кроме него, не нужна. Такими вещами, как “Брожу ли я вдоль улиц шумных…”, “Что в имени тебе моём…”, “Пора, мой друг, пора…”, “Из Пиндемонти”, “Домик в Коломне” и др. Пушкин подходит к новой поэзии “свободы-пустоты”. Пока, правда, эти стихи соседствуют со “Странником” (1835): “И вот о чём крушусь: к суду я не готов, и смерть меня страшит…” - так что хоть говорит это и другой Пушкин, но всё же и тот, который написал “Безверие”, “лишённый всех опор, отпадший веры сын”. (В прозе Пушкин вполне достиг того, к чему подошёл в поэзии).

Главным “наследником” открытия, к которому подошёл Пушкин в поэзии, стал Мандельштам. Тот побег, который Пушкин замышлял, Мандельштам совершил. Он заговорил не о себе и мире, а собой-миром. Не зря и сказал он, что искусство - это радостное подражание Христу и - “я к смерти готов”.

И, как Пушкин, опережая своих соотечественников, создал нового человека, которого мы знаем, так Мандельштам создал “следующего” человека, которого пока нет.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

* - существуют тематические, интонационные, ритмические и почти буквальные повторы:

Друзья, досужий час настал,                                     Что смолкнул веселия глас?

всё тихо, всё в покое,                                                   ……………………………….

скорее скатерть и бокал!                                             на звонкое дно

Сюда, вино златое!                                                       в густое вино

   “Пирующие студенты” (1814)                                 заветные кольца бросайте!

                                                                                                “Вакхическая песня” (1825)

На ровную дорогу                                                        …и выедем на ровную дорогу.

я выехал теперь…

     “Городок” (1814)                                                             “Домик в Коломне” (1830)

А я… вдали громов, в сени твоей…                          В те дни, когда в садах Лицея

я тихо рацветал, беспечный, безмятежный!             я безмятежно расцветал…

   “На возвращение государя…” (1825)                            “Евгений Онегин”

Нет, нет! Друзей любить открытою душою,           …скитаться здесь и там,

в молчаньи чувствовать, пленяться красотою -      дивясь божественным природы красотам…

вот жребий мой…                                                         …………………………………………………

       “К Шишкову” (1816)                                             вот счастье! вот права…

                                                                                                          “Из Пиндемонти” (1836)

Даже такая изощрённая и сильная тема:

“…родишься ль ты во мне… ты, жажда гибели…? Что ж медлит ужас боевой?” - “Война” (1821). И затем утверждение темы в “Пире во время чумы” (см. “…есть упоение в бою…”).

** - есть, конечно, и точки, стягивающие внимание, - то одна, то несколько строк:

“…и в тихом восхищеньи дух…” - “Воспоминания в Царском Селе” (1814).

“…Что вы, восторги сладострастья

пред тайной прелестью отрад

прямой любви, прямого счастья?” - “Месяц” (1816).

“Прости, печальный мир, где тёмная стезя

над бездной для меня лежала -

где вера тихая меня не утешала,

где я любил, где мне любить нельзя!” - “Элегия” (1816).

Интонация и стремительная рациональная пластика.

*** - Пауза - это время, которое отдано последействию строки, это наша свобода.

Тайна, спрятанная между  4-ой и 5-ой строкой:

Была ужасная пора,

об ней свежо воспоминанье…

Об ней, друзья мои, для вас

начну своё повествованье.

Печален будет мой рассказ.

**** - вообще здесь растворены слова, как бы находящиеся в подсознании этих строк, дополняющих картину.

На “р”: рябь, изрезанный берег, брызги, резкость;

в трёх последующих строках - на “л”: линия, гладь, плавность.

В стихах растворено множество случайных смыслов, полагающихся на читателя. Всегда - помогающих ему (если автор попал в форму).