КОММЕНТАРИИ К СТИХАМ АВТОРА

                                 То, что поэт говорит о своей вещи,

                                 далеко не принадлежит к лучшему,

                                 что о ней можно сказать.                            

                                                             К. Г. Ю.

1.                                          

О, согбенность,

слезливость, плаксивость, завал,

крышечки, тряпочки, бедность,

всё, всё, всё, я устал,

чушь, осколки, заплатки,

разве так у других,

слабость, вздохи в осадке,

преувеличенность их,

так вот глухонемого рассказа

мык один изнутри,

иль во тьму туда водолаза

соскользнувшего пузыри,

и проклятья на людях, и стоны,

сытых отпрысков их

стыд за них раздраженный,

всё, всё, всё, никаких...

Стихотворение написано в связи с многочисленными заходами автора в родительский дом.

Согбенность - несколько преувеличенная, отец не только не скрывает немощи, но и театрализует ее. Что-то патетическое появляется в жесте, даже в дыхании. Крышечки, тряпочки и пр. - по материнской части. Изо дня в день собираются: железные - для консервирования, пластмассовые и с резьбой - для сметаны. Ни те, ни другие в таком количестве не используются. Копятся скорее из мистической жалости к вещи, чем из соображений плюшкинских. Тряпочки - для вытирания пыли.

Отец выходит, стоит в коридоре. То ли глухонемой мык, то ли пузыри водолаза, соскользнувшего в черную воду.

Наедине с детьми нет прежнего воспитательного напора ("у других дети как дети!"), зато "на зрителях" то и дело вырывается нечто горестное, и трагическая усталость стариков, сталкиваясь с раздраженным за них стыдом детей, сливается в едином отречении: всё, всё, всё...

Стихотворение имитирует бормотание, смешивая авторскую речь с прямой.

Одна из самых характерных сцен, запечатлевшихся в авторском сознании и связанных с этой душераздирающей суетой, - сборы и отъезд родителей на дачу. Автор, в котором чувство жалости к ним грозило перейти в слабоумие, по мере возмужания все более умело отмахивался и дерзил, чтобы не расплакаться. Пока слезоточивые железы не пересохли. Времена, когда наивная и любящая (неизвестно что) юность, путаясь и подражая, писала: "...как застекленное рыданье, неимоверный свет стоял" (вероятно, в окне) - прошли. В окне мелькали парадные, подворотни, люди - сначала все поголовно знакомые, но - по мере удаления от дома и приближения к вокзалу - все менее, и автор, провожающий родителей, то и дело сгорал от стыда, поскольку мать, едва сев в такси, начинала с глупой и заискивающей кокетливостью заговаривать с шофером. "Наш папочка всегда волнуется... Знаете, это ожидание, сборы... А потом приезжаем за два часа... Наш папочка нервный..." - и она, покашливая, оглядывалась на "папочку", который едва не плача, бледный и деланно-сосредоточенный, смотрел в сторону, за окно.      

Через много лет, когда отец уже умер, а мать умирала, простившись, не зная, увидится ли с ней еще, он сел в такси и устыдился своего мелкого давнишнего стыда...

Нервы... Сборы на поезд... Как бы к сроку поспеть... Cтарикам беспокоясь в полумраке сидеть; ничего не осталось, никому не грози, полоумная старость, ожиданье такси; эти проводы схожи с тем, о чем умолчу; я такой же, я тоже никуда не хочу...

Такого рода бормотанием он пробовал извиниться за свою прежнюю стыдливость, настоенную, конечно, на малодушии.

2.                                         

Здесь, в дне солнечном (пока я здесь)

вы идете, грех мой смертный

равен счастью тех

деревьев с изгородью светлой,

здесь, пока рука звонит

женщины, с которой двое

нас - ведь по двое живут -

мне слепит глаза живое,

я в окно молюсь,

и грех мне застит

свет (дрожал и лепетал: боюсь),

как в окне их медленное счастье,

и река, где я мальков,

закатав штаны, ловлю,

отражает сына, он стоит в снегу,

я о чем-то говорю: люблю,

вижу я еще веранду,

и в саду рыданье

слышу, что я сделал им,

почему им смерть моя страданье...

Дело происходит в комнате умирающего, точнее: в его сознании. Еще точнее: в сознании автора, находящегося в той же комнате и в сочувственном порыве взявшем на себя воображение и прямую речь отца. Комната, а это явно столовая со всем присущим ей книжным и буфетным стеклом, освещена в угоду мгновенно проступившей пыли. Умирающий не может видеть деревья, стоящие по пояс в окне, но увидев - легко переместил бы эпитет "светлый", который должен принадлежать листве, на несуществующую изгородь. За него постарался автор, замерший в дверном проеме и полагающий, что самые противоположные чувства уравниваются перед лицом смерти, уравниваются не в силе, а в значении, которое перестает быть этическим. Пожалуй, - он думает, - это уже не чувства, но видения. К сожалению, этическое звучание (грех) появляется и выдает присутствие отнюдь не умирающего, а потому и не свободного от этической шелухи автора.

За словом "грех" (неуместно грохающим) скрывается припадок трусости (бегство от хулиганов), испытанный автором в подростковом возрасте (и бросившем в беде друга) и наскоро приписанный умирающему.

Оттого и возникает в стихотворении сын, перепутываясь с отцом, еще раз подчеркивая равенство всего со всем ( в этом четверостишии также времен года: лета и зимы).

Все странно отныне: почему люди живут по двое? иногда произносят слово "люблю"? страдают от смерти близких?

В последней строфе автор неожиданно вспоминает приятеля, жившего когда-то в пригородном деревянном доме. На девятый день после смерти матери, в огороде, где они жгли сухие листья и пили вино, он отошел по мосткам к кусту смородины и разрыдался.

Таким образом, действие переносится на веранду, и читатель, естественно, никогда не увидит столовую в городской 3-х комнатной квартире, на которую столь безосновательно рассчитывал автор. Заметим также, что разрушение единой картины началось с того момента, как он закатал брючины (отцу) и вошел с ним в реку,  полагая, что летейским водам безразлично, впадает ли в них Нева или деревенская речка (как в данном случае).

По мнению комментатора, воды забвенья должны приливать к решеткам стиха, но - никак не затоплять его.

Все же размытость места действия (город, деревня и пр), вероятно, входит в замысел. Где прошлое? Для человека, расстающегося с жизнью, - везде (или нигде).

3.

Через ночь прижмусь

семь автобусных перебежек

вдруг в испарине встречу куст

кто с тобою так нежен

время сплющено в сплю

ночь асфальтовой оспы

под колесами лязгнет люк

позвонить или поздно

мать с отцом подойдут

заплачет жена

лампой вновь пытаемый труд

будь хоть так спасена

Любовница живет на площади Льва Толстого. В семи остановках от улицы Чайковского и - соответственно - от автора с женой и дочерью. Как бы засыпая и потому без знаков препинания, неверный муж летит над черным весенним асфальтом. Воспользовавшись лингвистически устраненным временем (и пространством) - "время сплющено в сплю" - он почти заглядывает в окно третьего этажа, из которого не раз смотрел на знаменитый своей красотой, серый с черными оборками дом напротив, тоскуя в обратном направлении, т. е. по жене.

В этот дом его приводили к учительнице по музыке, в узкую с фарфоровым барахлом и кружевными салфетками комнату, малиново освещенную, вдовью, а затем утешали в булочной через дорогу горячими пончиками.

В этом же доме ютился кинотеатр "Арс", в последнем ряду которого совершались первые прикосновения к девочкам под тревожный аккомпанимент фильма "Над Тиссой" или "ЧП". Райский раек, и Райский (артист Тихонов?), очаровательно лгавший, скрестив указательный и средний.

На этом же полукружье площади желтел рыбный магазин, из всех магазинов мира тоскливейший и - единственный, впечатливший когда-либо автора. Рыба в мутноватой воде бассейна, медленно повиливающая хвостом, словно пожимающая плечами и говорящая:"Да ладно...", - уникальный профиль уныния, наплывающий на ребенка...

Как-то поздним февральским вечером, который навсегда улучшен строкой Пастернака, автор (назовем его А.), только что влюбленный в свою будущую жену, заходит сюда и, купив мороженую треску для кошки, мысленно пробегает еще одну остановку (восьмую) до улицы Чапыгина, где расположен его отчий дом.

В географическом треугольнике: ул. Чайковского - Петропавловская крепость (там, служа гидом, он познакомился с женой (назовем ее В.) - и дальше, по прямой, через пл. Л. Толстого до ул. Чапыгина - именно в этом географическом треугольнике, увы, ставшем ко времени данного стихотворения любовным (АВС), - "мать с отцом подойдут" и "заплачет жена". И А. ничего не останется, как спасать уже посматривающую по сторонам С. ночной записью.

4.

Двое есть на земле

есть песчаный к озеру спуск

в паутине ель

ясных яблок вкус

двое есть и зыбь

всхлип белья с низин

спуска снись изгиб

белизны белков явна синь

время весь

день смотреть вдвоем

явный вкус и вес

в ясный воздуха взят объем

Стихотворение претендует на плотность с большим числом согласных, чем имеется, то есть - на плотскость. Написано в манере предыдущего, когда А., вероятно, казалось, что 12 строк без знаков препинания - золотой слиток.

Двое: он и С., - проводят несколько дней в Прибалтике, хотя вернее было бы сказать - в постели.

Основной мотив - явность и безусловность существования.

В эту пору А., воспользовавшись ссорой и оставив на время (как оказалось - на год) В., живет у родителей. Его роман в расцвете, но той полноценности, к которой стремится стихотворение, написанное позже (о чем говорит лакомая для психоаналитиков лакмусовая строка "спуска снись изгиб", где нас интересует всего лишь просяще-вспоминательный глагол "снись"), - того счастья нет и в помине. Есть заурядная раздвоенность: наслаждение, отмеряемое короткими вскриками любовницы, нарастающее со скоростью звука (глаза закрыты) и мелеющее со скоростью света (открыты) - и участившиеся визиты к жене, связь с которой становится все сложнее, глубже и невозвратимо-неразрывней из-за жалости, ревности, вины - довесков к почти физиологическому ужасу потерять ту, с которой он, как ему кажется, каким-то чудом равноудален от смерти (или равноприближен к жизни) - метафизическому возвышенному чувству, не имеющему ни малейшего отношения к сексуальности, которое, совпав, единственное способно навсегда, как он опять же полагает, соединить двоих.

Возможно.

Возможно, стихотворение, позаимствовав плотскость из связи с С., воплощает идею союза с В.

5.

Мокрое лицо барбосье

Каменноостровской осени

вышумит навстречу, ткнется в ноги,

от скамьи с налипшим шрифтом

новостей свернем с дороги,

у рябой реки, творимой

серыми маневрами дождя,

обернемся, и на морось,

остров охватившую, еще раз

обернемся, мост переходя,

и еще раз - опустошены,

как бывает только в раннем

детстве - с Петроградской стороны

обернемся и другими станем.

Трижды обернувшись (а не оглянувшись) на осень с типичными атрибутами: рыжим спаниелем и скамейкой в мокрых клочках газеты, - трижды обернувшись с моста на остров, где А., работая кочегаром и отапливая нежилой двухэтажный дом с разместившимся в нем культурно-просветительским отделом ЦПКиО и - вечерами - театральной студией, увидел впервые семнадцатилетнюю красотку С., но не рискнул и приблизиться (лишь спустя лет шесть, на Невском, когда она уже числилась актрисой Малого драматического, а он был женат, подошел, покраснев за все годы оптом, и пригласил на закрытый просмотр "Лапшина"), трижды обернувшись, А. и С. чувствуют холодок отчуждения. Еще через несколько дней она позвонит в его родительский дом, и отец с истерической честностью скажет единственное, что ему запрещено говорить, а именно, что А. переехал к жене. Нет, роман на этом не закончится, но потребует от А. куда большей изворотливости.

6.

Двусмысленный знакомец - есть.

Жена при случае изменит.

Всё, всё, что дорого, - всё честь

утраченная обесценит.

Страсть быть услышанным смешна.

Но полагать самодовольно,

что подлинное - тишина?...

Нет подлинного. И не больно.

Так выгорает существо

от солнц нутра чернорабочих,

не оставляя ничего,

что отличало бы от прочих.

Плоский прямолинейный текст, без пресловутой поэтической тайны. Орудие таранного типа, пробивающее крепостную стену с трех попыток. Легкая лирическая плаксивость в строке "всё, всё, что дорого...", сдобренная залежалой "честью", опресняется во второй строфе и обезвоживается в последней.

Некий прозаик, похожий на ящерицу и столь же рептильно стекленеющий после второго стакана "Рислинга", не скрывает своего восхищения женой А. и, двигаясь по узкому коридору их квартиры, говорит польщенному мужу, что ничего... ничего подобного он никогда не видел.

По ходу многолетнего знакомства он то и дело хватает руку В., что-то бормочет, однако - бормотание контролирует, неизменно демонстрируя оригинальный литературный, кинематографический и пр. вкус. Визуальное свидетельство тому - намеренно расколотая на две изящные части псевдодревнегреческая ваза в его доме, поэтическое - склонность к пышной духоте персидских мотивов, вроде: сон - это роза.

Он любит прогулки и знает трогательные закатные маршруты. Освещение стен на Крюковом канале или на Пряжке, являясь предметом его лирических забот, не оставляет равнодушной В. Ее готовность к прогулкам определяется недостачей внимания со стороны мужа, не говоря о его сначала тайных, а затем и явных отсутствиях. Возвращаясь, А. находит еще живой хвост ящерицы в виде ускользающих упоминаний жены, а позже, лет через десять, когда они оказываются в другой стране, - хвостик, уже засушенный, мелькает в почему-то горделивых письмах прозаика с цитатами из Ходасевича. "Господи, какая боль! Боже мой, какая грусть!" Увы, но своих слов не имеется, а чужие помнятся не в том порядке.

Второй (и последней) в реестре поражений идет не столько "страсть быть услышанным" (А. - не печатающийся в то время поэт), сколько поддельная смиренность.

7.

Руки твоей мерзлой

холодок-снегирь,

город угольный, промозглый,

человеку нужен поводырь,

и прогулка хороша

тем, что тянет

в комнату, за чтение, душа

возле лампы перестанет,

но, напомнив из чужого гула

о себе, за чтением еще мелькнет,

и висевшая на спинке стула

вещь вдруг упадет,

и тогда одно цепляясь

за другое, как состав,

дрогнет, остановится и в запись

перейдет, теперь уж перестав...

Место действия - одна из сторон треугольника - Кировский проспект. Время - поздний вечер, ноябрь, сырой, тающеснежный.

Впрочем, А. сидит в своей комнате, смежной со столовой, той самой, где будет умирать отец, и пытается вынырнуть из хаоса беспокойства. Он только что проводил С., и чувство избавления странным образом освобождает место для нежного к ней обращения. Но дальше дело не идет. Прерывистый, с захлебами храп отца, неравномерные паузы, к которым невозможно привыкнуть - возьмет ли он очередной подъем? - попытка чтения, когда, едва закончив страницу, начинаешь ее с начала, ожидание звонка с того берега, от В., чья благородная  невозмутимость (недавно родилась дочь) переносится и на А. и прощает, не ведая что и неведомо как, - все это, включая начатое стихотворение, в котором надлежит упокоить душу, напоминает манипуляции с биноклем (и картинкой, расплывающейся то больше, то меньше), пока, наведенный на резкость, он не фокусируется на свитере, брошенном на спинку стула, а тот, почувствовав взгляд, не вздрагивает и не падает на пол.

Теперь, продолжив опус, можно уговорить себя, что ты из хаоса вынырнул и освободился…

8.

Площадь черная Искусств,

памятник у неба подаянья

просит, серебристый куст

и цветное во дворе фигурное катанье,

Кировский в игольчатом дожде,

мимоходное окно подруги,

с кем она сегодня, где,

что тебе до их веселья-скуки,

набережная с пивным ларьком,

названная в честь убийцы

Лермонтова, кочегарка с затхлым запашком -

храм, в котором хорошо молиться,

улица короткая в снегу

первом, от подошв следы сырые,

сердце, дрогнувшее на бегу,

со смертельной ясностью все увидав впервые.

А. констатирует наступление зимы утренним, легким и белым, как фехтовальщик, выпадом снега. Мемориальный проход начинается в темноте, часов за 12 до того, с площади Искусств.

Площадь дорога не архитектурным ансамблем, но более не существующим кольцом автобусов :19 и 23.Старого львовского образца, пустые в вечернее время, они всегда предоставляли А. место у окна, перед кассой, - в сущности, как он позже решил, лучшее место в мире, учитывая неторопливо разворачивающуюся проезжую картину.

Она загрунтована мерцающими высадками и походами в кукольный театр с мамой, ее чернобурым воротником и муфтой с лисьими лапками, снегом, спущенным на ниточках, очередью за подарками, сплошным: вернемся же за руку муфта с лапками лисьими в темно-синее за реку в тишину за кулисами --

Примерно так.

Теперь на этот грунт нанесено несколько - с зачехленными инструментами наперевес - музыкантов, рысцой перебегающих от гостиницы к служебному подъезду филармонии, и на углу - горстка меломанов - два притопа, три прихлопа - поглядывающих в сторону метро.

Затем, по мере разворота автобуса, справа - школа с катком во дворе, с секцией фигурного катания, с переодеванием в гардеробном коридоре детей, болтающих безучастно