ПУНКТИРНАЯ ЛИНИЯ
(набирая воду)
Как страшно гудит в трансформаторной будке железо! И воет собака, и небо ночное белесо. Рычаг под рукой дребезжит и лупцует эмаль Струя, содрогаясь. Устойчивость – это химера. Ценитель базальтовых плит и любитель Гомера, Обоих вас жаль.
Озноб выбирает деревья, кустарники, свечи Себе в собеседники. Даже у сбивчивой речи Свои преимущества. Как отражается дрожь? Каким волновым подчиняется слово законам, Когда произносится, как сотрясается кронам В полуночный дождь?
И я присягаю твоей, неуверенность, правде. Исправьте волнистую линию, только избавьте Меня от участия. Как-нибудь, сам проведу Свою – бестолковую. Так, до последнего края, Тупя карандаш, и мусоля его, и бросая, Себе на беду.
1. ТЕМНОВАТЫЙ СПОЛОХ
Когда не страшен горец был в папахе, Не открывалась боя панорама, Когда я о Нагорном Карабахе Впервые прочитал у Мандельштама, И шлялся по проспекту Руставели, Разгоряченный огненною чачей, И пули спали, а грузины пели – Тогда я был, наверное, незрячий.
Да и теперь, гуляя по Фонтанке, Я не могу себе представить рядом Ну, гаубицу, скажем, или танки. И все это, рифмуя со снарядом, Я думаю о безотчетном даре: Как возникает темноватый сполох Предчувствия. О том, как на бульваре Беспомощный метался листьев ворох…
ИМПЕРСКИЕ МОТИВЫ
«Когда народы, распри позабыв, в единую семью соединятся» А. Пушкевич
На глазах, на глазах раскололась… То ли плох был чертеж. Эти область, губерния, волость, Как теперь называть вас? Ложь вчерашняя ляжет на ложь Дурнопахнущей свежей листовки. Изнутри ничего не поймешь. До свиданья, родные армянки мои и литовки.
До свиданья, таджики, туркмены, До свиданья, казах. Крах советской пою Ойкумены – На моих развалилась глазах.
Нерадивых, прости нас, Ермолов, Усмиривший воинственный край. Лучше, мастер словесных размолов, Рифмы в мельницу счастья ссыпай. Что тебе до Империи, до расширенья Государственной плоти? Вари Свой напиток. Имперской мигренью Пусть другие страдают цари.
Белорусские, до свиданья, местечки, До свиданья, стрелки-латыши. Как же я разгляжу вас, косички-узбечки В торжестве паранджи?
«Наше все» поддержал вдохновенного ляха, Заявляют вдвоем: Оглянись на эпиграф, боец Карабаха, Под прицельным огнем. Эх, в каком хороводе пятнадцать топталось Разношерстных сестер. И над тем, что еще от державы осталось, Всадник руку простер.
До свидания, вишни цветущие Львова, Прибалтийских кофеен уют. До свидания, цинковый текст Михалкова, Под который встают.
Это море знамен утомительно красных, Украшавших народов семью. До свидания, Таллин, где четыре согласных, Здравствуй, Таллинн с пятью!
ЛЕСТНИЧНЫЕ ВОПРОСЫ
Почему всегда после этих встреч Тошнота окутывает меня? Я унизил, что ли, родную речь, Отчеканенным юморком звеня.
В папиросе туго набит табак, Растираемый «Беломор» хрустит. Почему без пошлости я никак Не могу прожить – донимает стыд.
Почему рассчитаться нельзя плевком С вереницею отлетевших лет? Человек рифмуется с поплавком. Ничего хорошего в этом нет.
ВАЛЕНТИНУ РУМЯНЦЕВУ
Ты не узнал, чем закончился чемпионат Мира. Такие вещи, как «шайба», «шведы», Там отсутствуют. Ты поднялся над Потным смыслом слова «победы». Даже ирония, твой лучший дар, Тебе не нужна (ты бы заметил «бене»). Это здесь ирония – скипидар, Но какое найдется пятно у тени. Это мы различаем шипы и шелк, Запах воблы, морщась, или ванили. Только в мире неравенств мы знаем толк. Оператор котельной, тебя самого спалили И вернули тождеству. Не говорите мне, С дрожью в голосе, чуть помешкав, Что он был неудачником. Я читал «На дне» И с тех пор меня раздражает Пешков. Число наших встреч составило, по моим, В переводе на алкоголь, подсчетам, Литров тридцать. Выпивка – псевдоним Гения, сыгранного идиотом.
Все пустые бутылки памяти можно
сдать: Что с тобой теперь, перед кем предстать Ты обязан, – выговорить неловко. Потому что я вижу тебя живым, Прислонившимся ко стволу рябины, Улыбающимся, молодым…
Вот и настали сороковины.
Х Х Х У волн, у плакальщиц…
И снова повторю: Достаточно. Я ночь благодарю И озеро за долгое волненье.
У плакальщиц, у волн. Я все уже сказал. Добавить, что еще поскрипывали сосны.
И нужен ли пейзаж, когда я смысл
стесал?
У плакальщиц, у волн. О, путаница-речь! И вроде все равны перед тоской, и вроде Нам общий трепет дан. Кого предостеречь, Что вы меня опять неправильно поймете.
ПРЕВРАЩЕНИЕ
«Если ненужное вычеркнуть, что остается, что?» Новый Иван Ильич поражен вопросом, Впервые пришедшим в лысеющее шапито. К потусторонним он не привык угрозам.
Он потирает еще не ушибленный бок, Рассеянно смотрит на брошенное вязанье Жены. Осторожно сматывает клубок, Входит в детскую, прислушивается к дыханью
Спящей дочери. Тик-раздается-так. Это настенный тактик диктует стрелке Свой нескончаемый и круговой диктант, Подлежащий в двенадцать часов проверке.
Вот как это бывает: тихий обвал. Люстра не дрогнула, не шевельнулись тюли. Он вспоминает охотничье «наповал» И с этой продолговатой мыслью о пуле
Он засыпает. И скоро друзья его, Сослуживцы и некая крашеная вдовица Будут пальцем крутить у виска: «того», А затем начнут сторониться.
И пока он спит, один из эфирных слуг Предвкушает заранее радостное мгновенье, Когда, ликуя, очертит победный круг И, разворачиваясь, пойдет на сниженье.
Х Х Х
Я знаю, что ехать не надо, И что оставаться нельзя. Что треснувшая громада, Заваливается, грозя.
И это не блеск парадокса, А трезвый и взвешенный взгляд. Тоскою больничного бокса Огни городские горят.
И я, от судьбы принимая, Такую ребристую вещь, Как выбор, заранее зная, Что шепот ошибки зловещ,
Смотрю, как по небу ветвится Изломанной молнии ствол, Как вспыхивает зарница И как озаряется стол.
Х Х Х
Все чего-то боюсь: потерять ключи, Уходя, включенной оставить плиту. Хлопочи, мой хозяйственный, хлопочи, Рассыпай по комнатам суету.
Чтобы только себя отвлечь от той, Настоящей опасности, укрупняй Эти мелочи, начинай запой Озабоченности, заходи за край.
Я-то знаю, во что превращает быт Человека, какой ввечеру корой Покрывается он, это новый вид, Петрушевская, это твой герой.
И пускай меня за мытьем полов, Неожиданно-точные, как всегда, Настигают, хотя я к ним не готов, Телеграмма, казенный звонок, беда.
А когда реальный масштаб вещей Восстановит горе, вплотную вдруг Смысл подступит, уставшая быть ничьей Шевельнется речь и очнется звук.
ПРИЗНАНИЕ
Потом я вспомнил, что тебя забыл. Такое чувство было внове, Как если бы сказал «панове» Стоящий у метро дебил. Отбойный молоток долбил Поблизости, на радость детям. Я вспомнил, что тебя забыл. Задумавшись над фактом этим, Уставясь на зернистый срез Асфальтовых кусков, я понял, Что очерствел, усох, исчез Тот, за которым я шпионил: Феномен с кличкою «душа», И что святое место – пусто. Любитель пышек, беляша Под оболочкой златоуста Остался. И свое бубнил, Выуживая вдохновенье: «Я вспомнил, что тебя забыл», В тень уходя стихотворенья.
Х Х Х
Жизнь есть дробление Целого, крупорушка. Мне предлагают фасованный Абсолют. Где изделие, если повсюду стружка? «Где же кружка?» – Михайловскому салют.
Я люблю играть с цитатою в прятки, Словно эта забава может помочь В идеальном осколки сложить порядке. Ибо до совершенства ты охоч.
Дикие струи – снег за окном и ветер – Строят спирали и выходят в пике. То же самое и в черепной кювете, В безблагодатном я опять тупике.
«Хватит истерики или смени пластинку» – Очередное в тетради ставлю число. Я к лингвистическому припаду суглинку, Вопреки вышесказанному, назло.
Эта вибрирующая звуковая пленка – Вот в какую ты почву укоренен. Слой озоновый, ну а там, где тонко… Вечно рвущийся, не исчезает он!
Х Х Х И закрыться сквозным Смыслом, ветром Пути, Разгоняющим дым.
Кто из времени – выскользнул – западни, Из чешуйчатой цепкости слов, Тот в тени юродства проводит дни. И когда садится, багров,
Шар за тучу, он растирает тушь Совершенный, скрюченный муж.
Х Х Х
М.Е. Все расставания зависят не от нас. Мне кажется, что их предусмотрели Заранее. И в самом деле, Чей мы исполнили приказ?
Все расставания слились в одну Трепещущую нить повиновенья. Зачем присваивать вину Себе и препираться с тенью.
Все расставания…Слоящиеся сны. И лишь в конце увидишь анфилады, Как были справедливы и верны Все расставания, все имена и даты.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
Узнавая облупленный тамбур, заплеванный пол, Фонарей узнавая слепящий во тьме ореол,
Узнавая шеренгу деревьев, крутой поворот, На котором сначала отбросит, а после швырнет,
Узнавая вокзальный, в рябинах обломанных сквер, Наконец, узнавая воронежский этот размер –
Я опять попадаю в привычный заверченный круг, Где почти ничего не случается даром и вдруг,
Я опять попадаю в квадратные метры свои, Где иссякла давно центронежная сила семьи.
Где наутро – будильник, а в полночь – эфирная речь, Где рассохлись полы, чтобы время сумело истечь
Незаметно и быстро, как свойственно только ему, Придвигая к лицу непонятно-размытую тьму,
Для которой подобрано столько неточных имен, И которой я буду в назначенный срок возвращен.
СОРОК МИНУТ ДОЖДЯ
Дождливым днем, дождливым днем, дождливым днем Мне бормотать подробнее и чаще Хотелось бы, чем дождик за окном, Струящийся завесою звучащей.
Не допустить, не допустить, не допустить Ни сбоя, ни заминки, ни разрыва – Ведь шум сплошной и дождевая нить Нервущаяся делают счастливым.
Переводя, переводя, переводя Натруженное на тройных повторах Дыхание, заметим, что дождя На редкое мелькание, на шорох
Едва осталось. Можно прекращать Сумбурную и странную беседу, Которой продолжение опять Последует, последует, по следу…
Х Х Х С трудом разобрав, что находишься в Новых Ижорах. Вчерашний поступок, он как-нибудь связан с душой? Не знаю, не знаю, не думаю, слушаю шорох.
Смотрю, как сливаются наши дыханья в одно. Оно исчезает, промаявшись облачком белым. Веранда не топлена. Впрочем, не все ли равно, Что дров не хватило, когда согреваются телом.
Не все ли равно – если ворон так долго кричит – Какое сегодня число, или кто с тобой рядом. Позднее, позднее душа тебя вновь уличит, Как будто заказано жить с постоянным надсадом.
Пока мы лежим, натянув к подбородку пальто, И ворон кричит, как судьбой надрывается черствой, Ты сам удивишься: душа, несмотря ни на что, Живой остается. Какое, однако, упорство.
ДИКИЙ ВЕЧЕР
Нет на городе креста, Только полумесяц белый Есть над городом. Звезда Есть над городом. И хватит Нашей жизни неумелой Сострадания, пока Полумесяц и звезда Свет на этот город тратят.
Да еще на пустырях Ветер вперемежку с прахом. Посмотрите-ка на птах: Можно жить и вертопрахом, Не загадывать судьбу, Дымом вылететь в трубу.
По-над Лахтой пролететь. Вряд ли я хочу быть понят – Над страною круговерть, Воротник сегодня поднят. Надо мною облака, Как четыре кулака.
Х Х Х
Один из ясных осенних дней, Которыми так дорожит Валера. Воздух, воздух сада камней, А лица встречных – брак медальера.
Левый, правый, неважно какой, Любой переулок достоин взгляда. Свобода, свернутая в покой, – Вот как вывернута цитата.
Скоро, скоро подернется пруд Коркой – хрупкой, звонкой, молочной. Ввинчивающийся, молниеносный труд Припоминания, вздох надстрочный.
День, как тонущий островок. Созерцающий – это спящий. Как он укутан (как одинок) В шелк отшельничества скользящий.
Х Х Х Опоздав на работу, погуляем в осеннем саду. Если эта прогулка и написана нам на роду, То она создана для хорошей погоды. В расписаньи свободы Заполняем графу. |