|
|
Школьный вальс
Давно, друзья веселые,
Сюда мы ребятишками
Под звуки вальса плавные
Промчались зимы с веснами,
Но где бы ни бывали мы,
Слова М. Матусовского
Посвящение № 1
Свежайшей книгой я порадую тебя, мой друг, так флоксы радуют парадную, вносимые рукой отрадною для лучших рук.
Ты, кошка из подвальной темени, позолоти глазами в лабиринте времени мой путь, как золотится в Йемене песок пути.
Высокочтимый друг изящества, дарю пера тебе своё искусство, начисто переписав его, невзрачества в нем нет. Пора!
Читай, мой преданный, не выпяти дугой груди себя, и ко взаимной выгоде впади со мною в звук, и выпади, и вновь впади.
Посвящение № 2
Ты хочешь, мальчик, книгу счастья? Бери, она пусть разорвёт тебя на части, а ты – её.
Ты хочешь, девочка, чтоб мальчик про шалуна тебе читал отмерзший пальчик или моё?
Посвящение № 3
В моей столь памяти столь многое сохранно, что – что куда девать? Не знаю, друг. Бывает, встанешь рано – и начинаешь людям раздавать.
1. Матвеева, Зотикова и Антон
Юноша в небе летит, с дерева он сорвался, яркой весны разгорается аппетит, солнце весеннее, алься.
С девочками двумя пойдем за гаражи и снимем трусики: с тоненьким петушком я постою на синем
фоне небесном и погляжу: лодочки девичьи! Руки на лодочки положу. Дни, как царевичи.
Юноша в небе летит, быть ему без селезенки. Кто там паяет и кто там лудит, лесенки носят, и песенки звонки.
Кто петушков лижет и ладит гирлянды? Кто идет из кружков? Кто встает на пуанты?
Маленьких балерин белые кости. Переверни глицерин. Праздник и гости.
Мальчик, себя мусоль, членистоногий, - выпадет белая соль. Боже, прекрасны Твои дороги.
2. Серебряков
...целует девку – Иванов! Н. З. А то еще весна стократная, и обморочных облаков картина в лужах всеобратная. Идет домой Серебряков.
Два воробья сидят в числителе на проводе, и, сократясь, один слетает, чтоб не видели его, в прожиточную грязь.
А тот другой еще топорщится, и водит тряпкой по доске вдали забытая уборщица. И жизнь висит на волоске.
Но как висит! Какие области, Серебряков, какой просвет под юбкою, какие полости тебе обещаны, сосед.
Не ты ли вынимал под партою проснувшегося воробья и с ним затеивал азартную игру, и восхищался я.
Весна стоит первосвященная, и капли кровельных желез стекают в рот. О, совершенная жизнь, обретающая вес.
3. Кистанова
Кистанова, не падай в обморок, и телом не лежи, как окорок, лижи, Кистанова, в уме, язык пришвартовав ко мне.
Ты завиваешь кудри черные, ты в парикмахерской сидишь, в уме коты хоть неученые, зато цепные ходят, ишь.
И всё подходят и не милуют, на выпускном балу насилуют, и прямо в кресле ты бледна и в обмороке холодна.
Болят соски мои нетленные, а ты, бледна, полулежишь, воображеньем люди пленные дрожат, и ты как часть дрожишь.
На выпускном балу, Кистанова, тебе сегодня не блистать, но будет праздник, будешь пьяного щекоткой локонов ласкать.
4. Белова
Зажатие в углу Беловой, дыханье рыбное её, когда дракон многоголовый шершавых мальчиков облавой теснит орущее сырьё.
Каким томливым слабоумьем тот многохвостый, тот дракон живет и пышет многогубьем, и многолапья многогрубьем задрать Белову хочет он.
И вот по позвонку от шеи трещат крючки и с мясом рвут сукно, о, темные аллеи, в которых роют, плотью блея. Иван, я помню потный труд.
О, этот миг, когда, зажата, сопротивление смирив, она вдыхает пот солдата из будущего, от обхвата в себе почувствовав прилив.
О, этот миг, когда насилье замрет моей Беловой встречь, и вот в углу с повисшей пылью молчанье, солнце, изобилье секунд, не могущих истечь.
5. Александр Старший
Выходит Александр-копьеметатель, самоуверен, мускулист, голубоглаз, он весь артист замаха и прекрасных дам ласкатель.
Заворожен наклонный профиль далью, рука откинута, разбег, ног перебор, копья навек лёт быстроблещущей горизонталью.
И смотрит златокудрая: вальяжный, идет, закончив бранный труд, а наконечник входит в грунт плотномягчайший, травянистовлажный.
6. Шарманка (1)
время-манная крупа, крупные пакеты, грецких шлемов скорлупа, елочкой паркеты, время шкафчик отворить, сухари нашарить, время вермишель варить, шкварки жарить, обвалять в муке желток, вычесть в чашку, в коридоре счетчик, ток, в нем вращающийся
7. Иван Иваныч
И ты, Иван Иваныч, потихоньку и помаленьку, давай-ка с палочкой, на выкате глаза, глаза на выкате (а дворничиху Соньку и мужа Сеньку запустим стороной, как бы гроза,
грозящая тебе, Иван Иваныч), - на середину! О, Нестор, брызжущий слюною, похабель для юных воинов дрочливых, глядя на ночь, воспенив ртину, средь марта кутающийся в шинель,
давай, гони её сюда на сцену, всади по локоть, рукою руку преломив и сделав жест, высвобождая юных воинов из плена – о, эта похоть– воображенщина дрочливых ест!
«Мой, - говорит он, - дядя самых честных, когда не в шутку, он по сих пор заправил дворничихе, - так, что дворник вытащить не мог», - от этих тесных сношений чутко вострились ушки и твердел пустяк.
«А то еще, - он говорит, - с одною идем на площадь, а я моряк, а ночь и мрак, а девка смак, и вдруг она на спинку бряк и вверх копною, и ржет, как лошадь». «У-у, - люто зыблется, - какой стояк!»
Ах ты, Иван Иваныч, ах, Амелин, мудак в запасе, ведь Сонька с Сенькою тебя подстерегли в параднике и задушили, Нестор-эллин. Никто не спасся. Нет дворников и пропиты рубли.
Но в небе юноша летит весеннем, сорвавшись с ветки, и копьеносец разбегается с копьём, и по земле копье несется тонкотеньем, и счастье в клетке Серебрякова бьётся воробьём.
8. Матвеев
Пошатываясь, капитан Матвеев ширинку расстегнёт и, на луну уставясь и струёй златой прореяв во тьме, споёт ей «Широку страну».
Он весь из рюмочной, где пол-яичка и килечку кладут на хлебец, а после третьей вспыхивает спичка и полон ум таинственных нелепиц.
Алена-дочь с женою Софьей Палной уж верно спят, уж полночь на дворе, и вот уж капитан опальный сам спит, храпя под мухой в янтаре,
на кухне, не раздевшись, в кресле, развесив руки и главой опав на грудь,- так вот он, крестный твой путь, Матвеев, о, ты пьян и прав!
Сегодня ты решил задачу смерти, забыв немедленно, как ты решил её, - мелькнуло: так же с остановкой сердца: стук – бытиё, нестук – небытиё.
И легкость словно бы надула китель и вознесла тебя под облака. Дочь-школьница, Матвеев-небожитель и Софья Пална с видом на века.
9. Тарховка (А)
Произрастения земли и солнца захождения непреходящий смысл несли за телоограждения. Когда я с Юдиной вдвоем стоял в полуобъятии, тритон, замерив водоем, лежал там, как распятие. И голубь, с Ноевых высот слетев, всем Духом заново явился Иордану вод и зренью Иоаннову. И он приноровил родство свое ко мне бесценное и вдунул жизни вещество в лице мое, в лице мое.
10. Веранда бытия (а)
двери дверные трели чудесные скрипы лесные звери земные птицы небесные рыбы морские
11. Классная баллада
Вержиковский сидит за Покровским, три колонки, да первый урок, да слепым Николаем Островским худосочно-зачатый денек.
За последнею партою Мосин, он читает «Кон-Тики» тайком, это ранняя, думаю, осень, так что думаю я не о том.
Пусть к доске нынче выйдет Елькова, пусть расскажет чего наизусть, я на поле смотрю Куликово за окном. Поражение. Грусть.
Извлеки мне двусмысленный корень, или в степень меня возведи, душно мне, я в себе закупорен, возраст держит меня взаперти.
Вержиковский достанет свой ножик и Покровскому в спину воткнет за Ларису Дьячук. Сколько ножек! И ведь каждая линию гнёт!
И Лариса при ножках и с грудью, и она возбуждает уже, и склоняет людей к рукоблудью, и любовь пробуждает в душе.
На собрании спросит директор, осуждаем поступок ли мы. Я не знаю, мне надобен вектор, Вержиковский – мой друг с той зимы.
Ты на двух, говорит она, стульях, Романовский, сидишь, говорит. Стыдно мне, уж пушок есть на скульях, а двуличен. В зеницах пестрит.
Осень туберкулезная наша! Ты, Измайлов, за лето подрос. То-то, видимо, плакала Саша, когда лес вырубали берез.
12. Шарманка (2)
в нем вращающийсявра щающийся с красной меткой диска серебра, с мельком цифры разной, красный день календаря, время отрывное, время в стремя сентября, в однокоренное, просыпай секунды, сыпь, как крупу, сквозь сито, время-корь и время-сыпь, время шито-крыто
13. Первое сентября
Аллейка и дворик типичный, линейка у серокирпичной,
и астры, их запах сентябрьский, прекрасный, как голос, Синявский,
футбольный, твой голос плацкартный, и сольный проход Эдуарда,
и лучик из зелени боком, как лучник с зажмуренным оком,
уклейка в извиве горящем, калека в вагоне курящем,
и лето, и, пыльный и бывший, столб света, вагоны пробивший,
взять на зуб, на ощупь и зреньем ту насыпь с ее озареньем,
и солнце в песчаном разбросе, как голос: умножу, не бойся,
умножу песчинки прилива, и ношу ты примешь, счастливый, -
и только все грани мелькнули осколка, как нас умыкнули.
14. Философия-I
Надо быть себя мгновенней, чтобы подвиг совершить, пусть решимость дуновений ветра научает жить. Всплеск души твоей не может быть неправильным, душа прежних мыслей не итожит, умностью не дорожа, и никто не господин ей: ни философ, ни пророк, проблеск в тонком слове «иней» с ней сравним наискосок, или вздрог вдоль слова «искра». Ослепительно-ясна, только проповедью быстрой жизни высится она
15. Историчка
Агнесса Львовна кривляется, передразнивая Иванова, и окрыляется, и кривляется снова,
она стоит подбоченясь, и вокруг свеченье с пылью мела, Агнесса Львовна изгибает тело,
класс хохочет, урока трать минуты, играй урода, в кубе воздуха тридцать три человека с душой внутри,
Иванов с поршневою возится ручкой, фрамуга гарью залеплена с синевою, и посматривают друг на друга
Корабейникова и Радостев, не по возрасту радостев половых знатоки, да урчат в углах стояки,
да Агнесса Львовна, Иванов она словно, идиотничает в кривом пылу жизни, да на полу
под доскою, как солдат под Москвою, тряпка лежит убитая, окончательная, не даровитая.
16. Лирическое отступление
Спросишь ли, зачем фамилий столько в книге и имен? Я любитель изобилий исчезающих времен. Скажешь ли, что ностальгия? Нет. Я чистый лицедей. Так считай же, до скольки я доведу число людей, восторгающихся ранним утром, поздней ли порой моим светлым дарованьем, не закопанным в сырой.
17. Цикада
Двор, богиня, воспой с полукружием амфитеатра, окнами нисходящего к саду с песочницей. Так! Ночью становится он цирка ареной с незримым карточным фокусником, раскладывающим пасьянс: окна то дамою вспыхнут, то королем, то валетом. Утром раззолотится в них солнце, залюбовавшись собой. После уж Дмитрий в плесницах, подобно Гефесту, умелец, выйдет и лук смастерит и остроконечные стрелы. (Сына Петрова трусливопобежного как-то, прицелясь, он поразит, и в прыжке над песочницей жертва повиснет в пятке с Гефеста стрелой и с мольбой на устах о пощаде.) Позже и Люся придет, и они удалятся в глубины сада, где нет никого, но однажды средь летнего полдня я их увижу, лежащих в объятиях пылких друг друга: быстро под ними земля возрастила цветущие травы, лотос росистый, шафран и цветы гиацинты густые, гибкие, кои богов от земли высоко подымали. Там опочили они, и одел почивающих облак пышный, златой, из которого капала светлая влага.
18. Шарманка (3)
деревянный гриб с носком, время, мама, штопка, папа, праздники, партком, на комоде стопка годовалая газет, молоко на плитку, повернуть ушко на свет, послюнявить нитку, за окном ночной трофей: мокрых листьев ворох, точит когти котофей на мышиный шорох
19. Вечер
На третье в ночь. И тут же, третьего, иду, и где-то за спиной брат и сестра плывут Терентьевы, |